Танец На Осколках Вражды

ГЛАВА 1. Проклятие каберне и аромат оливы

Нижняя Калифорния встретила вечер удушающей, липкой жарой, которая, казалось, намертво склеивала сухой воздух над бескрайними долинами Валье-де-Гуадалупе. Земля, истощенная за долгие месяцы знойного мексиканского лета, дышала теплом, густо замешанным на терпком, горьковатом аромате созревающих олив и едва уловимом, сладковатом запахе близких виноградников. Здесь, на стыке двух огромных империй, этот воздух всегда казался заряженным порохом. Стоило неосторожно чиркнуть спичкой — и все полыхнет синим пламенем.

Мирабелла Санчес сидела на невысоком каменном выступе, сложенном из серого песчаника, в густой тени раскидистой вековой оливы. Это дерево росло на самой окраине семейного поместья Клана Санчес, обозначая негласную границу их владений. В руках двадцатиоднолетней девушки была старая, потертая по краям колода карт Таро. Тяжелый плотный картон, покрытый слоем старинного лака, хранил в себе историю нескольких поколений женщин кале. Мира медленно, почти гипнотически тасовала карты, и этот тихий, шуршащий звук успокоивал ее натянутые, как струны гитары, нервы. Пальцы девушки, тонкие, гибкие, с аккуратно подпиленными ногтями, уверенно перебирали колоду. В какой-то момент подушечки пальцев пронзило знакомое, едва уловимое покалывание. Тепло, идущее от картинок, начало подниматься выше по венам, отзываясь в груди глухим стуком. Это было то самое цыганское чутье — древняя магия крови, которую ее отец, Матео Санчес, требовал раз и навсегда похоронить. В мире большого мексиканского бизнеса, где они производили премиальное оливковое масло для лучших ресторанов континента, не было места цыганскому мистицизму. Но кровь не обманешь. Сколько бы отец ни пытался сделать из нее респектабельную светскую даму, внутри Мирабеллы все еще жила дикая, непокорная цыганка.

— Не играй с судьбой перед закатом, Мира, — раздался тихий, немного испуганный голосок из-за ее спины.

Мирабелла даже не вздрогнула. Она знала, что младшая сестра наблюдает за ней из-за раскидистых ветвей. Лусии исполнилось шестнадцать, и она была полной противоположностью Миры — мягкая, пугливая, с огромными глазами лани, она все еще верила в страшные сказки о проклятиях и духах, которыми их в детстве пугала старая няня.

— Я не играю, Лу, — не оборачиваясь, ответила Мирабелла. Ее голос, низкий, с легкой хрипотцой, прозвучал обволакивающе в наступивших сумерках. — Я просто спрашиваю. Тебе не кажется, что ночь сегодня слишком тихая? Слишком душная. Словно перед сильной бурей, которая сорвет все оливы с ветвей.

С коротким, резким шорохом Мира вытянула из самого центра колоды три карты и веером выложила их на гладкий, нагретый солнцем камень. Последний луч заходящего мексиканского солнца, пробившийся сквозь серебристые листья, упал точно на рисунки, заставляя краски ожить. Лусия сделала шаг вперед, заглядывая через плечо сестры, и тут же испуганно ахнула, прикрыв рот ладонью.

В самом центре расклада лежала карта «Влюбленные». Но в этой старинной цыганской колоде она выглядела зловеще: мужчина и женщина были опутаны густой колючей проволокой, которая врезалась в их кожу. Старый расклад кале никогда не ошибался — это означало непреодолимое, роковое, разрушительное притяжение. Но куда страшнее были карты по бокам. Слева от «Влюбленных» темнела «Башня», объятая яростным пламенем, чьи кирпичи разлетались во все стороны от удара молнии. А справа лежала перевернутая карта «Короля Кубков», и рисунок на ней был испачкан чем-то темным, пугающе похожим на пролитое рубиновое вино. Или на кровь.

— Что это значит, Мира? — прошептала Лусия, и ее пальцы крепко вцепились в плечо старшей сестры. — Скажи мне. Это ведь просто глупые картинки, правда? Отец говорит, что карты — это суеверия для бедняков.

Мирабелла замерла, не в силах отвести взгляда от перевернутого Короля. Ее сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то бешеном, рваном темпе. Магия карт внутри нее буквально кричала, вибрировала, предупреждая об опасности. Грядет встреча. Встреча, которая ворвется в ее жизнь, как степной пожар, и сожжет дотла прежний, сытый и безопасный мир. И этот человек, который предначертан ей судьбой, как-то связан с вином. С вином и враждой.

— Это значит, Лу, — глухо, едва слышно произнесла Мирабелла, медленно собирая карты обратно в плотную стопку, — что сегодня на площади Сан-Мигель мне лучше бы сидеть смирно рядом с отцом и не привлекать к себе внимания.

Но вопреки собственным словам и леденящему чувству тревоги, в глубине ее темных глаз вспыхнул упрямый, дерзкий огонек. Цыганская кровь внутри нее никогда не знала страха перед опасностью — напротив, эта опасность манила ее, как ночную бабочку манит открытый огонь. Мирабелла поднялась во весь рост, поправляя тяжелые складки своего ярусно-красного платья, которое сегодня выбрала вопреки воле матери, требовавшей надеть что-то более скромное и закрытое.

Через час площадь Сан-Мигель в самом центре городка уже гудела, как растревоженный пчелиный улей. Ежегодный фестиваль окончания сбора урожая собрал здесь, кажется, жителей со всей округи. Повсюду между невысокими колониальными зданиями были натянуты гирлянды из ярких бумажных фонариков, освещавших пространство теплым, колеблющимся светом. Громкая, разухабистая музыка мексиканских марьячи смешивалась со страстными, быстрыми переборами цыганских гитар, создавая невероятный, пьянящий коктейль из звуков. В воздухе стоял плотный, осязаемый аромат жареного на углях мяса, острых специй, перезрелого винограда и... застарелой, глухой ненависти.

Потому что на этом празднике, по традиции, которую никто не смел нарушить, присутствовали обе правящие династии долины. Две семьи, которые делили между собой каждый цент, заработанный на этой благодатной земле, и ненавидели друг друга так сильно, что даже воздух между их столами казался наэлектризованным.

С правой стороны площади, за длинными, массивными дубовыми столами, расположился клан Мендоса — некоронованные короли местного виноделия. Их виноградники тянулись до самого horizon, а бутылки с маркой «Mendoza Wines» продавались по всему миру. Во главе стола, прямой, как натянутая струна, восседал Алехандро Мендоса. Это был жесткий, властный мужчина с резко очерченными скулами, седыми висками и ледяным, пронизывающим насквозь взглядом. Он никогда не прощал долгов и не уступал ни пяди своей земли. Рядом с ним сидела его супруга, Изабелла Мендоса. Ее благородное, красивое лицо со следами былой ослепительной красоты казалось маской спокойствия, но тонкие, унизанные дорогими перстнями пальцы слишком крепко, до белизны в суставах, сжимали край черного кружевного веера. Изабелла, обладавшая мягким сердцем и глубокой житейской мудростью, в молодости сама пошла против воли семьи ради любви, и теперь она, как никто другой, чувствовала, какая буря зреет в ее доме. Женщина то и дело бросала тревожные, полные затаенного страха взгляды на своего старшего сына.