Танец над пропастью

Осколки

Декабрь 1943 года, прифронтовая полоса

Они проснулись от воя.

Не того привычного, далёкого, который уже два года был частью ночи, как ветер или дождь. Этот вой приближался, нарастал, царапал небо железным горлом.

— Мама? — Алина села на кровати, с спросонья не понимая, где она.

Койка была чужая, жёсткая. Вместо маминых рук, которые ей снились— колючее одеяло. Вместо запаха дома — уголь, каша и хлорка.

Детский дом №5.

Её привезли сюда три месяца назад, когда маму разорвало осколком прямо на их крыльце. Алина держала её за руку. Слышала, как мама шепчет: «Ты сильная. Ты справишься».

— В укрытие! — голос воспитательницы Клавдии Ивановны разрезал темноту. — Быстро! Без паники!

Паника уже была. Она сидела в груди у каждого из двадцати восьми детей, просто пока не вылезала наружу.

Алина спрыгнула с койки. Босые ноги обожгло холодом. Рядом всхлипывала трёхлетняя Зина — её привезли неделю назад, она ещё не научилась не плакать по ночам.

— Хватай её за руку и беги, — сказал кто-то сбоку.

Это был Мишка. Ему тринадцать, он здесь самый старший. В кармане его драных штанов — перочинный нож и чья-то чёрно-белая фотография, которую он никому не показывает.

Они побежали в подвал. Двадцать восемь пар ног топали по лестнице, кто-то упал, зарыдал, его подхватили под мышки.

Алина тащила Зину на руках. Та цеплялась за шею, как обезьянка, и тихонько дрожала.

Подвал был сырым, пахло землёй и крысами. Воспитатели зажгли одну керосиновую лампу — тусклый глаз в кромешной тьме.

Клавдия Ивановна пересчитывала детей. Губы шевелились беззвучно. Когда она дошла до двадцати восьми, выдохнула и перекрестилась.

— Всё будет хорошо, детишки. Мы здесь в безопасности.

Тут же земля вздрогнула. С потолка посыпалась известка. Зина тонко закричала, и кто-то из мальчишек затянул испуганно-злым голосом:

— Заткни её, а то нас услышат!

— Сам заткнись, — огрызнулся Мишка. Он сел у стены, прижав к себе пятилетнего Костю. Костя сосал палец и смотрел в одну точку.

Первый снаряд упал где-то далеко. Потом второй — ближе. Третий заставил стены содрогнуться, и наверху что-то тяжело рухнуло.

— Мамочка, — прошептала Алина. Она не поняла, что сказала это вслух.

Рядом сидела Ленка. Ей одиннадцать, и она уже месяц не разговаривала после того, как её бабушку повесили во дворе — за связь с партизанами. Ленка просто смотрела на лампу, и на её щеке дрожала одинокая слеза.

— Я хочу домой, — сказал вдруг Толька. Ему семь, он был самым весёлым до войны, а теперь улыбался редко. — Заберите меня домой, пожалуйста.

— Твой дом сгорел, — жёстко сказал Мотя, мальчик из прифронтового городка. Ему десять, и он ненавидел, когда кто-то ныл. — И мой сгорел. И её сгорел. Нет уже домов.

— Мотя, прекрати! — шикнула Клавдия Ивановна.

Но он был прав. Алина поняла это, когда вдохнула воздух подвала — он пах мокрой шерстью и страхом. Дом был там, где мама. А мама лежала на деревенском кладбище, под свежим холмиком, который Алина сама засыпала землёй.

«Ты сильная».

Ещё один взрыв. На этот раз слишком близко. Лампу качнуло, тени заметались по стенам, как привидения.

— Ложись! — заорал кто-то из воспитателей.

Алина прижала Зину к полу и накрыла своим телом. Девочка пискнула и затихла.

И тогда это случилось.

Удар был такой силы, что Алине показалось — её тело разорвало на куски. Взрывная волна швырнула её к стене, в ушах зазвенело, и мир превратился в тишину. Белую, ватную, пустую.

Она не слышала, как рушится потолок. Не слышала криков. Не слышала, как кто-то из детей зовёт маму, а кто-то уже не позовёт никогда.

Она очнулась от того, что не могла дышать.

Пыль. Её было так много, что воздух стал плотным, как глина. Алина закашлялась, открыла глаза — и ничего не увидела. Только серую тьму.

Рука.

Кто-то сжимал её руку. Маленькие, тёплые пальцы. Зина жива.

— Зинка? Ты тут?

Тишина. Потом тоненькое, как ниточка:

— Тут.

Алина села. Голова кружилась, и что-то тёкло по щеке. Она потрогала — кровь. Царапина, не страшно.

— Зина, мы сейчас вылезем. Только не плачь. Договорились?

— Договорились.

Алина ползла на голос Мишки — он звал по именам, хрипло и страшно, как будто сам не верил, что кто-то ответит.

— Алина! Зина! Ленка! Мотя! Толька! Костька! Алиночка, мать твою, ответь!

— Я здесь, — прошептала она. Пыль скрипела на зубах.

Она вытащила сначала Зину — маленький серый комочек, моргающий огромными глазами. Потом выползла сама.

Подвала больше не было. Вместо него — груда кирпича, досок и того, чем было укрытие минуту назад. Где-то в этой груде остались те, кто не успел добежать до угла, где стена оказалась прочнее.

Мишка сидел на обломке бетона и перебирал пальцами — раз, два, три, четыре. Он поднимал голову, смотрел на детей, появляющихся из пыли, и снова опускал.

— Пять, — сказал он наконец. — Нас пятеро.

Двадцать восемь было. Стало пять.

Алина, Мишка, Ленка, Мотя и Зина.

Толька остался под плитой. Костька — там, где взрывная волна швырнула его в стену. Остальные — кто где. Клавдия Ивановна до последнего кого-то прикрывала, и её тело нашли самым последним, когда уже рассвело.

Зина не плакала. Она просто сидела на коленях у Алины и смотрела, как взрослые в военной форме разбирают завалы. Она была слишком мала, чтобы понять смерть. Она думала, что все просто спят под этими тяжёлыми камнями.

Ленка молчала. Испуганно озираясь по сторонам.

Мотя матерился. Он сидел на корточках, сжимал кулаки и повторял слова, которые Алина раньше не знала. Воспитатели не ругали — какой смысл?

Мишка смотрел на небо. Декабрьское, низкое, серое. И вдруг сказал:

— Эй. Мы живы. Вы поняли? Мы живы.

Алина обняла Зину крепче. И подумала: «Зачем? Зачем мы живы, если всех остальных — нет?»

Но ответа не было.

Они выжили, потому что были вместе. Потому что в самом страшном углу подвала кто-то — Алина не знала кто — сдвинул железный шкаф к стене, и он принял на себя основной удар. Потому что кто-то из воспитателей успел крикнуть «Ложись!». Потому что Зина была такой лёгкой, что волна не раздавила её.