Танец с лентами

39. Сейчас

Напиться бы, но в баре, кроме супер-элитного коньяка, привезенного отцом откуда-то из зарубежья десяток лет тому назад (и потому хранимого семьей как зеница око) и сладкого ликера, ничего не нашлось. Никита придирчиво осмотрел и то, и другое, но отставил подальше. Коньяк этот он пообещал себе открыть по какому-нибудь особенному случаю, а такого не предвещалось — просто навязчивое желание уйти в запой. Ну а сладкое пойло он вообще за алкоголь не считал. Никита так и сидел около бара в глупой надежде обнаружить на пустых полках что-нибудь третье.

Две прошедшие недели он восстанавливал себя. По кусочкам, по осколкам возвращал своё лицо и имя. С матерью более-менее помирился, с Серым — тоже. Институт — ерунда, поступит заново. Вот работу жаль, но там ошибок не прощали.

Каждый чертов день он порывался набрать номер Саши, чтобы узнать, жива ли она, здорова, как её состояние — но одергивал себя. Она ему жизнь испортила, а он будет с ней сюсюкать как с маленькой? Что за дурость!

Или всё-таки открыть коньяк?..

Назойливая трель заставила подняться, взъерошить волосы и, придав лицу относительно нормальное выражение, открыть дверь. Даже не подумал заглянуть в глазок. А зря.

На пороге высилась Алина. И, наверное, Никита бы захлопнул дверь быстрее, чем она шагнула в квартиру, если бы не бутылка водки, которую жена Серого вытянула перед собой.

Никита развернулся и жестом пригласил Алину внутрь. Судя по тому, как она ввалилась на порог, бутылка водки была початой. Не снимая туфель, девушка поцокала за Никитой. Тот достал две рюмки и, усадив шатающуюся «фею» на пол, разлил водку поровну. Накромсал пять бутербродов и вернулся с закуской к молчащей Алине, которая бездумно ковыряла паркет. Опустошил рюмку одним глотком. Жар пронесся по телу. В горле заскребло, но кусочек хлеба смягчил огненный вкус.

— Теперь начинай, — разрешил Никита.

— А что начинать? — Алинка села по-турецки как сидела в детстве, взяла рюмку, но пить не спешила. — Я вообще-то всегда любила тебя, ты в курсе?

Необычное начало разговора. То ли пьяный бред, то ли нежданная искренность.

— Лет с десяти, наверное. — Жена Серого облизала губы, окончательно смазав некогда рыжеватую помаду. — Я и в компанию вашу пошла ради тебя, но так уж получилось, что приглянулась Сережке. Ну и черт бы с ним, подумала я, замучу с Серым, а ты потом сам одумаешься… Но любила-то тебя одного. Никит, я ни с кем, кроме тебя, не изменяла.

Она икнула, а Никита поморщился.

— Угу, я почти тебе поверил.

— Ни с кем! — Алина встала на четвереньки и приблизилась к Никите, дохнула на него смесью перегара и апельсинов. — Но если бы могла — с тобой спала бы ежедневно. Кстати, я не беременна.

Она расхохоталась, и от этого смеха, истеричного и лихого, зазвенели стекла. Никита не поверил ни единому её слову. Легко сейчас заверять, будто измена — не случайность, а порыв бескрайней любви. И ребенка нет, ну-ну. И Серый может быть спокоен, не так ли?

— Не веришь. — Алина с трудом встала на ноги, уперла руки в бока. — Тупица, какой же ты тупица! Ты когда с Сашей начал встречаться — я подумывала повеситься. Но потом поняла, что мы с тобой типа закадычных друзей. Как какая проблема — ко мне. Ну, я и смирилась. Ждала, когда вы расстанетесь…

— Дождалась? — Никита тоже встал; исключительно из соображения безопасности — чтобы Алина не завалилась на него всем телом.

— Дождалась. — Она скорчилась. — Аборта дождалась. В пятнадцать лет от человека, которого не переносила. А куда мне было деваться? Идти с младенцем в коммуналку, бросать школу? Серый сразу сказал, ребенок ему «не в кассу». Вот такой он замечательный, мой муж. Даже денег достал на врача. И теперь, вуаля, я бесплодна. Ты думаешь, я его простила?

Она ухмыльнулась. Так гаденькое, что у Никиты не осталось сомнений: Алина ни дня не любила Серого. Самая честная девочка их компании прожила несколько лет с ненавистным ей человеком. Ежедневно принимала его ухаживания, спала с ним, слушала признания в любви и отвечала взаимностью — а сама терпеть его не могла.

— Но я, смею заметить, всегда оставалась верной Сереже. — Алина гордо выпрямилась. — Ровно до той ночи в клубе, когда ты на несколько часов стал моим. А остальное я сказала со зла. Какое право он, обрекший меня на такое существование, имеет осуждать? Смотреть на меня как на половую тряпку? Я бы и не такое сказала, если бы придумала.

Странно, но Никите захотелось ей поверить.

— Да и плевать! — закончила Алина, сделав шажок к нему. — Пусть разводится, я хоть жить начну.

Она обвила шею Никиты руками и прильнула всем телом. Накрыла своими губами его. Он закрыл глаза.

Она, не Алина, другая, та, о которой Никита должен был забыть, целовалась нежно, робко, каждый раз как в первый. Она вплетала свои пальцы в его волосы и дышала порывисто. Он знал её тело как свое, каждую впадинку, каждый позвонок. Она оживила его.

— Иди спать, — Никита отодвинул Алину. — Ты пьяна.