Танго поздней любви

Глава 2

Комната была погружена в темноту, которую вспышкой освещал ярко-горящий экран большого телевизора. Мерцающий свет, бледный и холодный, как утренний туман над Москвой-рекой, ложился на стены, на старые книги, на пепельницу с окурками, в которой один из них еще тлел, словно воспоминания, не желающие угасать, на меня, превращая в бледного усталого призрака.

И в этом свете, дрожащем и обманчивом, предстала она… Агата, моя бывшая жена. Она сидела в глубоком темно-малиновом кресле какого-то модного телешоу, где искусство подается на блюдечке с голубой каемочкой, словно стать артистом — это и не искусство вовсе, а то же самое, что пожарить яичницу или, скажем, заварить чаю.

Агата улыбалась гостям телешоу с той приторной искренностью, которая, будучи доведенной до совершенства, становится формой лжи. Не было в этой белозубой улыбке ни доверительности, ни тепла, коих никогда не было и в самой Агате.

Звук у телевизора был выключен, но я прекрасно знал, о чем говорила Агата. Она вещала о любви, о верности, о том, как балет, будучи высшим проявлением жертвенности, делает душу чище. Она смеялась, жеманилась, потом напускала на себя серьезный вид и снова улыбалась.

И я, сидя в полутьме, с бокалом воды, который сжимал в руке, был не в силах отвести глаз от экрана; чувствовал, как в груди, там, где когда-то билось сердце, билось ради вот этой женщины, теперь лишь тлеет уголек, неукоснительно превращаясь в пепел.

Я не включал звук, но знал, что она говорит, потому что слышал это тысячу раз — и в интервью, и в видеоблогах, и во время тех редких встреч, когда судьба, насмехаясь, сводила нас снова. Агата наверняка говорила о преданности, о боли, о том, как трудно женщине самостоятельно добиться высот на сцене. Всякий раз, произнося эти слова, бывшая жена смотрела в камеру так, будто бы видела меня, сидящего в этой комнате, и, быть может, именно для меня, для моих ушей она и говорила их. Впрочем, это лишь мое воображение. Для Агаты я давно перестал существовать как личность и как артист. Отчасти она была права: артист во мне умер давно, вернее, она его убила, а личность… Я прошел слишком долгий путь, чтобы эту личность восстановить, а потому не позволю образу с экрана ее разрушить снова.

Я встал, подошёл к телевизору и выключил его. В комнате сразу стало совсем темно. Света я зажигать не стал, а подошел к окну, размышляя об Агате. Она все чаще стала появляться в различных телешоу, давала все больше интервью, а это значит… Это могло означать только одно: ее карьера актрисы подходила к концу, как несколько лет назад подошла к концу карьера прима-балерины.

За окошком горели огни ночной Москвы. В небе громыхало, но дождя, видимо, снова не будет. Эти далекие огни напоминали мне о том, что я один. Уже давным-давно один и этого не изменить. Неудавшийся артист балета. Балерун! Второсортный учитель танго. Так, с издевкой, назвала меня Агата в каком-то интервью, где ее спросили о ее первом браке. «Кажется, Гришин стал учителем танцев, в какой-то второсортной студии», — небрежно бросила она. Второсортный учитель танго.

А ведь когда-то я был тем, кого называли новым Фокиным. Молодым, дерзким, полным огня и амбиций, с головой, забитой мечтами о балете, который не будет служить развлечением крикливой толпе, а станет манифестом, молитвой, исповедью. В те далекие годы Агата разделяла мои мечты. Я так думал. Она была выдающейся танцовщицей, которую сравнивали с ее великой предшественницей Анной Павловой. Агата гордилась какими-то дальними родственными связями с ней.

Я стал режиссером своего первого и, как оказалось, последнего самостоятельного спектакля «Орфей», создал его для Агаты, которая должна была танцевать Эвридику, а я — вести ее, как в жизни, так и на сцене. Каждое движение, каждый жест, каждая пауза были наполнены смыслом, который, я был уверен, она чувствует. Но, как оказалось, Агата чувствовала лишь обожание толпы, купалась в свете рамп и испытывала дикий, почти животный страх перед мыслью, что завтра появится кто-то моложе, стройнее, лучше, и тогда ее место на сцене окажется под угрозой.

Ведущий режиссер театра, Владлен Костецкий, предложил ей нечто большее, чем любовь. Он пригласил Агату в свою постель, а взамен обещал безопасность, покровительство, бесконечную череду первых ролей. Агата в выборе не колебалась. Эта женщина всегда знала, чего хотела.

Правда мне открылась за неделю до премьеры, когда, зайдя в ее гримерку после репетиции, я застал жену в объятиях этого престарелого бонвивана, мнившего себя гением.

Агата обернулась на звук распахнувшейся двери, но даже бровью не повела.

Дома она сказала:

— Коля, ну что ты от меня хочешь? Ты вечно паришь в облаках, мечтаешь о великом.

— Я думал, у нас одни мечты.

— Я существо приземленное, — с усмешкой произнесла она. — Мне нужна стабильность, которую ты не в состоянии мне обеспечить. Представь, завтра в театр придет какая-нибудь Машенька или Валечка, и где окажусь я?

— А Костецкий, значит, эту стабильность тебе гарантировал?

— Конечно. Костецкий — величина. Режиссер мирового масштаба, а ты, Коля, всего лишь фантазер. — Она подошла, погладила меня по щеке и улыбнулась. — Я тебя очень-очень люблю и знаю, что ты тоже меня любишь, поэтому мы переживем это маленькое недоразумение и будем жить так, словно ничего не случилось.

— Словно ничего не случилось?

— Ну, конечно. — Она погладила меня по груди и прижалась ко мне, обняв за талию. — Ты ведь не наделаешь глупостей? Не станешь из-за этого портить карьеру ни себе, ни мне?