Таня. Чужая среди своих.

Глава 26

Она оказалась права. Впрочем, оказались правы и те, которые вечно твердят, что настоящее счастье никогда не длится долго, оно очень кратковременно. О том, что жизнь — в полоску, и если ты сейчас на белой полосе, то впереди у тебя — черная.

Веселые и немного уставшие они возвращались в Коктебель. Они громко орали песни, перекрикивая шум ветра в открытых окнах и Макс, конечно, давил на газ. Так, совершенно счастливым он и ушел из жизни, когда их машина на очередном, совсем даже не крутом повороте, на скорости в сто двадцать километров врезалась прямо в капот огромного старого КрАЗа, мощный бампер которого находился почти на уровне лобового стекла их машины.

Максим умер мгновенно, и это была хорошая смерть, если смерть вообще может быть хорошей. Но он не мучился, не страдал, не терпел боли. Какой-то миг отделил его от счастливой жизни, в которой он с любимой девушкой мчится на отличном автомобиле, веселый, всем довольный, а в следующий миг — его уже нет, он где-то там, откуда не возвращаются.

За миллисекунду до этого тело Тани окуталось непробиваемой энергетической защитой и она, ничего не чувствуя, вылетела вперед головой через переднее стекло и покатилась по обочине дороги. В следующую минуту она уже вскочила, готовая бежать на помощь…, вот только помогать уже было некому. Их машина представляла собой кусок смятого в ком железа, и мертвое уже тело Макса стало ее частью.

КрАЗ почти не пострадал — так, чуть помят передок. У водителя, кажется, сотрясение мозга, но в целом, он в порядке. А Таня…

Она сидела на обочине дороги, непонимающе глядя прямо перед собой и слезы, словно осенние дождевые потоки, лились из ее глаз. Как же так? Почему он? Почему она не смогла его защитить? Если бы только она увидела несущийся на них грузовик хотя бы за пару секунд до удара, она бы вырвала Макса из обреченного железа! Но в тот момент она упоенно распевала песни, глядя в открытое боковое окно на простирающиеся до горизонта виноградники. Вот они проплывают перед ее глазами, и вот она уже катится по обочине, а Максима больше нет…

Осознав случившееся, Таня сначала тихонечко, а потом и во весь голос завыла, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

***

Москва встретила дождем. Таня же, пока добиралась из Крыма, совершенно успокоилась. Тут, как она подозревала, сделали свое дело всевозможные стабилизационные программы, засевшие в ее психике. Нет, ей по-прежнему было жалко Макса и жалко себя, но уже где-то там, на самой периферии сознания. Еще одна страница ее жизни была перевернута, а то, что люди умирают, ни для кого не секрет. Даже те, кто нам близок и дорог. И пусть Таня, как она до конца поняла сейчас, все же не любила Макса той настоящей любовью, что захлестывает тебя как ураган, он все же был ей близок и дорог.

А в этого же время молодежная часть СССР находилась в шоке от смерти их кумира — рок-музыканта и певца Виктора Цоя, погибшего на несколько дней раньше Макса, 15 августа. На стенах домов стали появляться надписи «Цой жив!» и эти надписи, откуда-то знала Таня, можно будет увидеть еще и через десять и даже через двадцать лет.

А вот Макса никто так долго помнить не будет, кроме его родителей, конечно. Она знала, что даже она сама забудет его довольно быстро, лишь изредка будет, взгрустнув, вспоминать его, с каждым годом все реже и реже. Такова наша память, она живет сегодняшним и завтрашним, но не прошлым. Если бы наши раны от горя за ушедших близких нам людей не затягивались, мы просто не смогли бы жить дальше — сошли бы с ума.

Встретившись с Наташей, они еще немного взгрустнули, когда Таня рассказала о случившемся, посидели, обнявшись, поплакали. Но на этом и все, жизнь для них продолжалась, нужно было учиться, зубрить новый материал, писать всякие эссе и рефераты, готовиться к сессиям. В общем, жить студенческой жизнью. И пусть для Тани все это было совершенно ненапряжно, но и запускать все это она не могла. Да даже той же Наташке надо было постоянно помогать, втолковывая то и это. Нет, Наташа была девочка вполне себе умненькая, не зубрила какая-нибудь, которая брала вершины знаний лишь старательностью и самодисциплиной. Подруга схватывала любой материал легко… ну, почти любой, иногда Тане все же приходилось ей помогать. Сама Таня уже сейчас могла бы легко написать докторскую, не только по юриспруденции, но вообще по любому научному предмету, известному на Земле. И не только на Земле. Но куда спешить, зачем выделяться? Впереди еще целая жизнь.

И эта жизнь текла, осень сменилась зимой, наступил новый, 1991 год, который они отпраздновали шумно и весело. А потом опять была весна, и вот уже Тане исполнилось восемнадцать лет, и она стала полноправным членом общества.

А общество это советское все больше сваливалось в штопор, Таня уже знала, что крайняя точка — декабрь этого года и, кажется, какое-то соглашение в Белоруссии, которые одни будут считать предательством, а другие — огромным демократическим прорывом. Но все это неважно, для простого народа гораздо важнее то, что уже с февраля следующего, 1992 года в России начнут вводиться радикальные экономические реформы, которые закономерно приведут к краху производства, сотням тысяч безработных, а потом и бездомным.

Впрочем, Таня особенно не задумывалась об этом. Она видела гораздо глубже и дальше, она понимала, что начался очередной передел мира, при котором судьбы обычных людей и даже целых небольших стран не имеют никакого значения, сколько бы об этом ни кричали политики всех мастей и направлений. Она знала, что это надолго, может, на целый век, в течение которого небольшие промежутки спокойного времени будут сменяться войнами и революциями. И лишь одно всегда останется неизменным — богатейшие на Земле семьи будут богатеть все больше. Такой порядок неизменен уже много веков, со времен феодализма. Таня, конечно, никому не рассказывала об этом, зачем? Во-первых, все посчитают ее глупой, приверженцем теории заговоров и прочее. А, во-вторых, это все равно ничего не изменит.