Таверна Блуждающий очаг

Глава 12. Когда же выходной

Проснулась я от того, что запястье горит. Нет, не горит — тёплое, игра сна подарила ложные чувства. Так тепло, будто я всю ночь проспала, прижав его к чашке с неостывшим чаем.

Сон еще плотной пеленой застилает сознание, но сквозь него проступает один-единственный образ: золотая нить. Она тянется от моего запястья, уходя в туманную даль, и я знаю, что там кто-то есть, но не могу разглядеть. И во сне нет страха, только всепоглощающая, щемящая уверенность, что я должна идти. Держаться за эту нить.

Я резко сажусь, сбрасывая с себя остатки сна. Сердце колотится, как птица в клетке. Солнечный луч, пробивающийся в щель ставней, кажется блеклым и неживым по сравнению с тем сновидческим сиянием.

Не дыша, я сдергиваю рукав ночной рубашки.

Вчерашняя вязь всё ещё тут. Тонкая, словно нарисованная рукой искусного каллиграфа золотистая линия на внутренней стороне запястья. Вчера она была похожа на случайный блик, на след от пыльцы. Сегодня она — четче. Явственнее. Я вожу по ней подушечкой пальца — никакой шероховатости, только стойкое, смутное тепло, идущее изнутри.

«Истинные Пары»

Словно кто-то вложил эту мысль мне в голову. Воспоминание накатывает внезапно и ярко, пахнет печеными яблоками и дымком камина. Я снова маленькая, закутанная в бабушкино одеяло, а ее голос, давно ставший эхом, тихо ведет рассказ.

*«... и когда две души, что созданы друг для друга, находят себя в шуме мира, сама вселенная дает им знак, — шептала она, и тени от огня плясали на стенах. — Не всегда с первого взгляда. Порой сердца слишком заняты своими бурями, чтобы услышать тихий зов. Но он проявляется. Нить из чистого света, что связывает их запястья. Сначала — лишь намек, отсвет. Но с каждым прикосновением, с каждой разделенной радостью и болью, она крепнет... Говорят, те, кого связала такая нить, чувствуют боль друг друга, находят друг друга в любой тьме... Это и величайший дар, и величайшее испытание, ибо разорвать ее — значит разорвать надвое саму душу...»*

Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сказка. Всего лишь сказка для утешения одиноких девушек у очага. В моем мире, мире диких разломов, живой таверны и королевских мандатов, таким вещам нет места.

Но что тогда это за метка? Почему я видела ее во сне еще до того, как она появилась? И почему от каждого его прикосновения меня накрывает та самая волна всепоглощающего покоя и «правильности», точно как в бабушкиной сказке?

Мысли путаются, отказываются выстраиваться в логичную цепь. Я с силой тряхну головой. Нет времени. Впереди — Оракул. Возможно, ответы ждут меня там.

С этим клубком в голове я спускаюсь вниз, навстречу запаху жареного бекона и голосам.

Завтрак в полном разгаре. Борк, красный от жара печи, царствует за стойкой. Ива с невозмутимым видом расставляет тарелки. И самое облегчающее сердце зрелище — Кей, бледный, но целый, жадно уплетает кашу в углу, заслужив снисходительный взгляд Гаррета.

Подхожу к нему первой, кладу руку на плечо.
— Как ты? — спрашиваю тихо.
Он вздрагивает, поднимает на меня глаза, полные стыда и остаточного страха.
— Всё хорошо. Простите ещё раз... я...
— Никаких «прости», — мягко, но твердо прерываю я. — Ясно, что произошло. Главное — ты здесь. Но мне нужно понять. Почему ты ушёл?

Кей опускает глаза в тарелку, сжимая ложку.
— Не знаю, как объяснить... Стоял на крыльце, и вдруг... в ушах зазвенело. Как будто кто-то позвал. Не голосом. Ветром. Шелестом. Мне показалось, что там, в лесу, кто-то есть. Одинокий. Как я. И я... я просто пошёл. Не думал.

Его слова привлекают внимание Стражи. Риан перестает ковырять в тарелке.
— Зов, говоришь? — переспрашивает он, обмениваясь взглядом с братом.
— Да, — кивает Кей. — Как песня, которую я слышал давно и забыл.

Киан свистит себе под нос, откидываясь на спинку стула.
— Ничего удивительного. Место-то древнее, сильное. А наш юный друг здесь — как незапертая дверь на сквозняке. Всё гудит и хлопает.

Я хмурюсь, смотрю на Эрлина. Он молча наблюдает, его лицо — каменная маска, но взгляд пристален и сосредоточен на Кае.
— Что он имеет в виду? — обращаюсь ко всем им.

Отвечает неожиданно Гаррет, почесывая за ухом Флая:
— У мальца не пройдена инициация, хозяйка. Дар есть, а канал не открыт как следует. Обычно этим гильдии мастеров занимаются или родители, коли род знатный или в академии помогают. А он... — Рыцарь многозначительно хмыкает. — Он как бочка с добрым вином, запечатанная грязной пробкой. Места силы, вроде сего Леса, такое чувствуют. Магия в них течь ровно, а тут — шипит, искрит, внимание на себя клянчит. Лес не со зла. Он просто... потянулся к нему. Настроить его «песню» захотел, как эльфы те сказали.

— Они... они сказали, что я уже что-то дал Лесу, — робко вставляет Кей. — Что это запустило процесс... принятия.

Я удивленно моргаю.
— Что ты мог ему дать? Ты же сказал, что просто вспомнил детство и боль приюта.

Кей пожимает плечами, глядя в пустоту с легким изумлением.
— Да. Шел и думал... как там было холодно, голодно и одиноко. Как я боялся. Как мечтал, чтобы кто-нибудь пришел. Думал так сильно, что, наверное... поделился этим. Эльф сказал, Лес принял эту боль как дар. Как доверие. И теперь он знает меня. И я... я начинаю чувствовать его.

У меня внутри что-то сжимается. Боль этого мальчика, его одиночество, подхваченное древней магией Леса... Эльфы были правы. Это был дар дороже золота.

— Но теперь учиться надо, малыш, — серьезно говорит Риан. — Инициация — она ключ. Открывает каналы, чтобы магия текла как надо, а не била фонтаном при каждом чихе. А то в следующий раз отделаешься не прогулкой с эльфами, а сгоришь изнутри, да еще и вокруг навредишь.

«Инициация...»

Мои мысли сами собой рвутся в прошлое. Мой опыт был таким иным. Я с детства чувствовала магию — не яркую стихийную мощь, а тихое, бытовое тепло. Умение договориться с молоком, чтобы не скислось, с тестом, чтобы поднялось, с замком, чтобы легче поворачивался. Это была моя норма. Никакой особой инициации не требовалось. Магия хозяек, ремесленников, тех, кто работает с материей.

Исключением стал только «Очаг».

Мои воспоминания уплвли на полтора года назад, я в гильдии торговцев, старый глава гильдии ведет меня в полуподвал, пахнущий пылью и старой магией.

«Он особенный, наш «Блуждающий Очаг», — говорил старик. — Не просто здание. Живой дух. Сам выбирает, с кем ему работать. Старая хозяйка... ее не стало. Он скучает. Может принять тебя, а может и нет. Ритуал простой, но крови просит».

Я согласилась. Помню холод лезвия на ладони, теплую чашу, куда капала моя кровь, смешиваясь с водой и травами. Помню, как приложила руку к старому, потрескавшемуся деревянному столбу в центре комнаты — «сердцу» будущего Дома. И тогда я почувствовала это. Не взрыв. Не открытие нового канала. А... признание. Глубокий, мощный, дребезжащий гул, который прошел через все мое существо и сказал: «Да. Ты. Ты будешь моей Хозяйкой». С тех пор наша связь лишь крепла, а моя «бытовая» магия обрела новый фокус — симбиоз с живым Домом. Моя подпитка его кровью — продолжение того первого ритуала, обновление клятвы.

Инициация Эрлина, близнецов, даже Кая — другая. Она открывает доступ к силе, что «вне» их. Моя же была про связь. Про единение с тем, что стало частью меня самой.

Мои мысли прерывает голос Эрлина, тихий и без привычной стальной брони:
— Гильдия магов ветра в Шпиле могла бы помочь. У них есть процедуры для... одаренных сирот. — Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю нечто похожее на понимание. Словно он видел ход моих мыслей.

Я киваю, благодаря взглядом. Но в голове уже зреет иное решение. Я не отдам Кая в безликую гильдию. Его дар слишком дикий, слишком личный. Ему нужен учитель, который поймет эту связь с миром, а не вгонит магию в рамки правил. В академию его бы пристроить.

— Спасибо, — говорю я вслух, глядя то на Эрлина, то на Кея. — Мы... мы найдем способ. Сначала Оракул, а потом... потом разберёмся, сейчас нужно на рынок сходить.

Дальше завтрак прошёл в тишине, каждый думал о своём в это утро гостей не было, все были на на предпраздничной службе. Переглянувшись с Борком было, решено выдвигаться на рынок через пятнадцать минут.

****
Рынок у подножия Древнего Дуба был не таким шумным как в тех городах, в которых я раньше была, но в своем роде не менее оживленным. Воздух гудел низко, словно пчелиный рой, и пах сушеными травами, воском, кожей и древесной смолой. Вместо криков — размеренный гул голосов, перебранка торговцев и мерное постукивание ремесленников. Это место просто кричал о спокойствие и одухотворенности.

Мы с Борком двигались меж рядов, словно два корабля в неспешном потоке. Я — высматривая нужные припасы, он — вглядываясь в каждый овощ и каждую крупу с подозрением следователя, выслеживающего преступника.

— Смотри-ка, Ари, коренья неплохие, — бормотал он, сжимая в лапе здоровенный корень мандрагоры, отчего тот издавал, недовольный писк. — С юга, должно быть. С солнечных склонов. В рагу дадут ту самую железную хватку.

Я кивала, уже прикидывая в уме расходы. Но главной целью были орехи и ягоды для медовых лепешек. Мы нашли лавку, заваленную мешками с фундуком, грецкими орехами и чем-то сморщенным и фиолетовым, что местные называли «древесной вишней».

И тут началось.

Борк взял горсть орехов, поднес к носу, громко втянул воздух, потом швырнул их обратно в мешок с таким видом, будто они его лично оскорбили.
— Старые! — провозгласил он так, что несколько прохожих обернулись. — Чувствуешь? Запах затхлости. Ядрышки сморщенные, жизни в них нет. Это прошлогодний урожай, ему самое место в свином корыте, а не в моих десертах!

Торговец, тощий мужчина с хитрыми глазами, всплеснул руками.
— Да что вы, уважаемый! Да я их собственноручно с веток снимал неделю назад!

— Неделю назад они на ветках еще зелеными шишками висели! — парировал Борк, тыча пальцем в другой мешок. — А это? Это что за безобразие?
— Грецкие, отборные! — залебезил торговец.
— Отборная плесень! — рявкнул Борк, разламывая один орех. Внутри была серая, пушистая гниль. — Видал? Это тебе не королевский пир, это тебе в могилу сойти! Ты мне такой дрянью всю репутацию «Очага» испортишь!

Я смотрела и не пыталась вмешаться, в таких делах Борку я всецело доверяла. Да и торговец понял, что имеет дело не с простыми приезжими, а с людьми знающими. Его тон сразу сменился на заискивающий.
— Э-э-э, может, другие посмотрите? С восточных склонов, совсем свежие, я их специально для ценителей приберег...

В итоге мы ушли от него с полными сумками отборного, по-настоящему свежего товара, но по цене, которую Борк с торгом сбил. Он шел рядом, пыхтя от удовлетворения, как кот, съевший канарейку.

— Вот так-то, — сказал он, отдуваясь. — С жуликами по-хорошему нельзя. Ты им слово — они тебе десять мешков гнили втюхают. А ты им такой взгляд — они тут же настоящие, сокровенные припасы из-под полы достают.

Я лишь улыбнулась, чувствуя привычную теплоту от его бескомпромиссной преданности нашему делу. С Борком у «Очага» была своя, особая нить — нить общей крови, пота и идеально приготовленного рагу.

Поход на рынок был быстр, как и возвращение в таверну. Люми сидела на своей любимой полке у камина, но не парила в воздухе, не рассыпала искорки. Она свернулась калачиком, обхватив хвостом свой маленький нос, и ее огромные фиалковые глаза смотрели в стену несфокусированным, тоскливым взглядом. Она даже не обернулась на наш приход.

Я отставила сумки и подошла к ней.
— Люми? Что случилось, малышка?

Она медленно перевела на меня взгляд. И тогда в голову мне хлынул не образ, не картинка, а чистое чувство. Обида. Горечь. «Вы ушли. Снова. Без меня. Я могла помочь. Я могла...».

Я опешила, Люми смогла передать мне не образ, а связную мысль! Малышка явно становится крепче.

Ах вот оно что. Я присела перед ней, проводя пальцем по ее бархатистой спинке.
— Прости меня. Мы просто хотели сделать всё быстро. Это был не настоящий поход, просто скучные закупки.

Она тихо пискнула, и в голове прозвучало: «Скучное — тоже важно. Я хочу помогать.»

Сердце мое сжалось. Она была права. Я так боялась, что её может кто-то обидеть, что просто оставила ее, не подумав, что для нее это — быть полезной важно.
— Ты права, — признала я. — В следующий раз ты обязательно пойдешь с нами. Обещаю.

Она поднялась, встряхнулась, и с нее посыпалась лазурная пыльца, на сей раз — теплая и ободряющая. Она вспорхнула и устроилась у меня на плече, легонько тычась холодным носиком в щеку. Прощение было получено.

Так и пробегов от Люми к Борку наступил полдень. Обеденный час накрыл «Очаг» своей привычной, благословенной суетой. Воздух гудел от голосов, звенели ложки о миски, Борк с Ивой сновали между столиками, как хорошо смазанные шестеренки, а Кей, наученный горьким опытом, сосредоточенно таскал хлеб и воду, стараясь ни на что не отвлекаться.

И за одним из столов, в самом углу, сидели Стражи, кроме Сириэль, которая, так и не показывалась. Они ели — не спеша, но методично, — и их глаза, даже когда они смеялись над шуткой Риана, продолжали сканировать зал. Эрлин сидел спиной к стене, и его взгляд, тяжелый и внимательный, скользил по каждому входящему.

И вот дверь открылась, впустив полосу солнечного света, и в ней возникли три фигуры в простых, серых холщовых рясах. Монахи из обители при Дубе. Они вошли бесшумно, их лица были спокойны и отрешенны.

Но они не стали искать свободный столик. Их взгляды, тяжелые и знающие, скользнули по залу и остановились на углу, где сидели Стражи. Тишина, идущая за ними волной, накрыла и наш шумный обед.

Я замерла у стойки, наблюдая. Монахи направились прямиком к их столу. Я видела, как взгляд Эрлина стал еще более пристальным, хотя он и не шелохнулся, лишь положил ложку рядом с миской. Гаррет перестал чесать Флая, его рука застыла в воздухе. Братья-близнецы продолжили есть, но их болтовня разом стихла, сменившись настороженной тишиной.

Двое младших монахов бесшумно пододвинули с соседних столов свободные стулья и уселись за один большой стол со Стражами. Старший, с глазами цвета старого мха, остался стоять. Он не сказал ни слова, лишь сложил пальцы в странный, запутанный жест.

И воздух вокруг них замер. Не в метафорическом смысле. Буквально. Я видела, как губы Риана шевелятся, но до меня не долетало ни единого звука. Картинка оставалась живой — Сириэль что-то говорила Эрлину, Гаррет хмурился, — но из этого живого, динамичного пятачка пространства не просачивалось наружу ни шепота, ни звона посуды, ни даже скрипа стульев. Они оказались внутри идеального, невидимого пузыря безмолвия. Звукопоглощающий щит. Просто и гениально. Никаких подозрительных жестов, уходов в комнаты — всё на виду, и всё скрыто.

Мне стало не по себе. Я видела их лица, видел, как старший монах говорит что-то Эрлину, как капитан медленно откидывается на спинку стула, выслушивая. Видела, как бледнеет Гаррет, а Киан проводит рукой по лицу. Я была хозяйкой этого зала, но от меня отрезали кусок происходящего, самый важный кусок, и от этой беспомощности внутри всё сжималось.

Разговор был недолгим. Старший монах кивнул, его пальцы разомкнулись. Монахи поднялись так же бесшумно, как и пришли. Проходя мимо меня, старший на миг остановился. Его глаза, глубокие и бездонные, посмотрели на меня не с упреком, а с… предостережением.

— Он прикасался к корням. Его прикосновение — голодное, чуждое. Ваш мальчик почувствовал эхо этого голода. Будьте бдительны, хозяйка.

И они вышли, оставив за собой гробовую тишину, на этот раз — в моей голове. Я смотрела на Стражу. Эрлин медленно поднялся. Его лицо было бледным под загаром, но в глазах горел холодный, стальной огонь. Он встретился со мной взглядом, и в нем не было ни вопросов, ни сомнений. Была лишь бездна понимания того, во что мы все ввязались.

Охота только что вышла из тени. И мы все, обитатели «Блуждающего Очага», оказались на самой ее острие.

Шум в зале понемногу возобновился, но уже без прежней беззаботности. Слова монаха висели в воздухе невидимой, зловещей дымкой. Я машинально вытирала стойку, стараясь не смотреть в тот угол, где Стража теперь совещалась уже без всяких щитов — тихо и интенсивно. По их позам, по резким, четким жестам Эрлина было ясно: полученная информация все перевернула с ног на голову.

И тогда он отделился от группы и направился ко мне. Его шаги были быстрыми и решительными, лицо — замкнутым маской служебной собранности, но в глазах, таких обычно не выдающих ничего, я увидела отсвет той самой стальной решимости, что зажглась в них после слов монаха.

— Арис, — он произнес мое имя без предисловий, тихо, чтобы не слышали другие. Его голос был низким и натянутым, как тетива. — Нам нужно перенести визит к Оракулу.

В груди что-то резко и болезненно сжалось. То самое щемящее чувство ожидания, что грело меня изнутри весь день, будто получило удар обухом. Завтрак, все эти мысли о судьбе, о бабушкиной сказке — все это рухнуло в одну секунду.

— Я понимаю, — выдохнула я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. Я поняла, что сжимаю тряпку так, что пальцы побелели. — Новые данные?

— Да. Срочные и неотложные. Каждая минута на счету. — Он не смотрел на меня, его взгляд скользил по карте, что он мысленно прокручивал в голове. — Прости.

В этих словах не было личной теплоты. Была формальная вежливость солдата, вынужденного менять планы гражданского лица. И от этого внутри становилось еще более пусто и холодно. Эта странная, необъяснимая тоска, что гнала меня к нему, оказалась не взаимной. Для него я была частью плана, ценным активом, но не более того. Его долг, его охота — вот что было важно. .

— Конечно, — заставила я себя сказать, отводя взгляд к бочке с элем. Мне нужно было сделать хоть какое-то дело, чтобы скрыть дрожь в руках. — Делайте что должны. Оракул никуда не денется.

Он кивнул, коротко и резко, уже поворачиваясь назад к своей команде.
— Сегодня вечером я найду тебя, чтобы обсудить детали на завтра.

Не «я приду», а «найду тебя». Словно я была еще одним пунктом в его списке задач. «Допросить свидетелей, проверить периметр, найти хозяйку».

Я лишь кивнула в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Он ушел, его плащ развелся за ним, и снова я осталась наедине с гудящим залом, с запахом еды, которая вдруг показалась мне безвкусной, и с давящим чувством глупой, детской обиды.

Почему это так ранило? Мы были деловыми партнерами. Он платил мне за услуги, я предоставляла кров и прикрытие. Все честно. Никаких обещаний он мне не давал. Эти дурацкие сны, эта нить на запястье... Это же были всего лишь игры моего разума, уставшего от одиночества и ответственности. Просто потому что он был первым за долгое время мужчиной, который вызвал во мне что-то большее, чем раздражение или прагматичную симпатию.

Но почему тогда сейчас у меня в горле стоит такой плотный, горький ком? Почему каждое его отстраненное, холодное слово ощущалось как пощечина?

Я с силой провела тряпкой по стойке, смахивая невидимые крошки. Нет. Это непозволительная роскошь — раскисать. У меня есть Дом, который гудит тревожнее обычного, у меня есть испуганный мальчик с магией ветра, у меня сегодня вечером конкурс и полный зал гостей.

Я выпрямила спину, глубоко вдохнув. Тоска никуда не делась, она осела тяжелым камнем на дне души. Но сверху ее теперь давил слой привычной, железной решимости. Я — хозяйка «Блуждающего Очага». И пока мой Дом стоит, у меня есть дело поважнее глупых девичьих фантазий.

Даже если эта фантазия светится у меня на запястье и ночью зовет вперед, в туман.

****
Тяжелый день клонился к закату. После отъезда Стражи на срочное дело в таверне воцарилась странная, зыбкая тишина. Даже гости, казалось, чувствовали напряжение и вели себя приглушеннее. Я пыталась заниматься счетами, но цифры плясали перед глазами, не желая складываться в что-то осмысленное. Мысли возвращались к Эрлину, к его холодной собранности, к тому, как легко он отложил наш разговор, к глупой, но такой сильной обиде, что сидела комом в горле.

Мои мысли прервало тихое покашливание. Я подняла голову. У стойки стояли все трое: Ива, Борк и Кей. Они переминались с ноги на ногу, явно что-то вынашивая.

— Хозяйка, — начала Ива, ее обычно спокойное лицо выражало легкую неуверенность. — Мы тут посовещались... Пока Стража в отъезде, дел немного. И раз уж мы в таком месте... Говорят, на здешней **ярмарке даже бродячий театр выступает – фокусы показывают и комедии разыгрывают**.

— Оракул! — выпалил Кей, не в силах сдержать нетерпение, перебивая ее. Его глаза горели, вся недавняя тоска забыта. — Все в городе говорят, он самый мудрый! И на ярмарку сходить можно! Можно, мы тоже? Ну, не все сразу, конечно! По очереди!

Борк хмыкнул, сложив свои мощные руки на груди.
— Я, конечно, не шибко верю в гадания, бабы на рынке всегда врут. Но раз уж тут такой, с именем... Хотел спросить насчет нового рецепта похлебки. Да и на театр глянуть любопытно, они там всегда с огнем и дымом всякими штуки вытворяют.

Я смотрела на них — на их полные надежды лица — и чувствовала, как камень обиды внутри меня понемногу превращается во что-то другое. В теплую, щемящую нежность.

— Поодиночке — это неудобно и долго, — сказала я, и они поникли. Но я тут же добавила: — Давайте сделаем так. Сегодня и завтра — работаем. Конкурс, готовимся. А послезавтра... — я сделала небольшую паузу, глядя на их замершие в ожидании лица. — Объявляем выходной. Четвертый день в Дубе — для себя. Полный. Закрываемся. И все идем — кто к Оракулу, кто на ярмарку. А потом... у кого какие дела.

Тишина. А потом зал взорвался.

— Ура! — завопил Кей, подпрыгивая на месте. — Выходной! Ястребы!

Они тут же принялись оживленно обсуждать свои планы, их голоса слились в общий радостный гул. Я наблюдала за ними, и та самая тоска отступала. Их простые, человеческие желания были настоящими.

— Так и решим, — сказала я, и мой голос снова звучал твердо. — Четвертый день — ваш. А теперь давайте готовиться к вечеру, гостей скоро много придет.

Они кинулись выполнять поручения, а я закрыла глаза, мысленно обращаясь к самому главному своему помощнику.
«Старина, слушай меня. Вечером будет шумно и тесно. Нам нужно больше места у дальней стены. Сдвинь стены, расширь зал, хотя бы на несколько шагов. И нам нужна платформа, невысокая, но крепкая. Подиум, чтобы все видели участников конкурса».

В ответ по балкам пробежала лёгкая, понимающая дрожь. Древесина заскрипела, и я почувствовала, как пространство вокруг меня с лёгким, почти неслышным гулом поплыло, послушно расступаясь. У дальней стены пол затрещал, и из него стал медленно подниматься аккуратный, округлый подиум, идеально вписываясь в новое свободное пространство. Дом трудился, и я улыбнулась, погладив теплую балку благодарностью.

Но подиума и расширения было мало. Метание ножей — дело рискованное. Одно неловкое движение, отвлеченный зритель, сорвавшийся крик...

Я увидела, как дверь отворилась и в зал вошел Эрлин. Он вернулся раньше, чем я ожидала. Его лицо было усталым, но сосредоточенным. Отложив в сторону личные обиды, я прямо подошла к нему.

— Капитан, мне нужна твоя помощь, — сказала я без предисловий, указывая на новый подиум. — Сегодня будет конкурс. Метание ножей. Я не хочу, чтобы чья-то глупость или случайность омрачили вечер. Мне нужна защита. Невидимая преграда между зрителями и мишенями. Ты можешь создать что-то вроде... защитного купола?

Он внимательно посмотрел на подиум, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — возможно, удивление, что я прошу о помощи, а может, профессиональная оценка задачи.
— Могу, — ответил он коротко. — Это разумно. Это будет прозрачный барьер из сгущенного воздуха. Он выдержит удар лезвия, но не помешает обзору.

— Идеально, — я кивнула, чувствуя, как камень забот сваливается с плеч. — Спасибо.

— Ради безопасности гостей, — отозвался он, и в его тоне не было ни холодности, ни тепла. Была простая констатация факта. Он уже повернулся, чтобы отдать распоряжения своей команде, и снова стал капитаном Королевской Стражи, а не человеком, чьи прикосновения сводили меня с ума.

Я вздохнула и пошла помогать Иве накрывать на столы. Дом расширился, подиум был готов, защита обеспечена. Все было под контролем. Оставалось только приготовиться к вечеру и постараться не смотреть в ту сторону, где Эрлин уже начинал творить свою безмолвную, невидимую магию.


А вечером «Блуждающий Очаг» гудел, как гигантский улей. Дом, расширивший зал, с легкостью вместил всю толпу. Воздух был густ от запаха жареных орехов, пряного эля и возбужденных голосов. Казалось, половина городка и все паломники пришли посмотреть на зрелище. У стены, где возвышался аккуратный дубовый подиум, стояли мишени — концентрические круги, нарисованные мелом на больших срезах древесных стволов.

Я стояла у края подиума, объявляя правила, и чувствовала, как по спине бегут мурашки от всеобщего внимания. Но это были хорошие мурашки — азарта и предвкушения.

— ...и помните, главное — не сила, а точность! — закончила я, и зал взревел от одобрения.

Первым вызвался молодой парень из горняков, широкоплечий и уверенный в себе. Он взял нож, размахнулся с чисто мужской бравадой и швырнул его что есть мочи. Нож с громким стуком вонзился в самый край мишени, едва задев внешнее кольцо. Раздался дружный смех и одобрительные возгласы. Он смущенно почесал затылок и сошел под аплодисменты.

Следующей вышла худая, жилистая женщина в потертой коже — одна из погонщиков яков. Ее движения были резкими и точными, как у змеи. Она даже не стала целиться долго, лишь на мгновение прищурилась. Быстрый бросок запястьем — и нож с приятным *ткну* воткнулся прямо в «яблочко». Зал ахнул, а она лишь кивнула сдержанно и отошла в сторону, лицо ее оставалось невозмутимым.

Потом был старый охотник с седой щетиной. Он бросал нож медленно, почти небрежно, но с такой концентрацией, что казалось, он не видит и не слышит ничего вокруг. Лезвие, вращаясь, вонзилось точно в центр, затрещав от силы удара. Старик хмыкнул, довольно кивнул и спустился с подиума, принимая похлопывания по плечу.

Атмосфера накалялась. Выкрики, смех, советы из зала. Борк с невозмутимым видом подносил новые кружки, но я видела, как его глаза блестят от интереса. Ива, обычно сдержанная, пританцовывала на месте, подбадривая участников. Кей носился по периметру, собирая брошенные ножи, его глаза сияли восторгом.

И вот на подиум поднялась она. Высокая, статная женщина в одеждах странствующего торговца, с лицом, потрепанным ветрами и солнцем. В ее руках был не простой нож, а изящный, с инкрустированной рукоятью — явно дорогой инструмент, а не оружие. Она не стала делать резких движений. Она подняла нож, оценивая его вес, закрыла на мгновение глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Затем — плавное, почти гипнотическое движение руки. Нож полетел не по прямой, а по широкой дуге, сверкнув в свете люстр, и вонзился в мишень не острием, а плоской стороной, рукоятью наружу, аккурат между двумя предыдущими ножами.

В зале на секунду повисла ошеломленная тишина, а затем взорвалась оглушительными овациями. Это было не просто метание, это было искусство.

Я сама не могла не аплодировать, наблюдая, как женщина с легкой улыбкой сходит вниз. Люми, сидевшая у меня на плече, пискнула от восторга и рассыпала в воздухе сноп искрящейся пыльцы, что вызвало новый взрыв восхищения у детей.

И тут из толпы вытолкнули самого младшего из паломников, румяного паренька лет десяти. Он застенчиво взял самый маленький нож, его руки дрожали. Он замахнулся, зажмурился и бросил. Нож пролетел мимо мишени, чуть не задев Гаррета, и с глухим стуком воткнулся в деревянную колонну.

Наступила мертвая тишина. Мальчик стоял, готовый расплакаться. И тогда раздался спокойный, бархатный голос:
— Ничего. Первый блин всегда комом.

Это сказала та самая женщина-торговец. Она подошла к мальчику, мягко поправила его хватку, что-то тихо прошептала ему на ухо. Он кивнул, сглотнув слезы, взял другой нож. На этот раз он бросил увереннее. Нож ударился о край мишени и отскочил, но это уже была не провальная попытка. Зал взорвался ободряющими аплодисментами. Мальчик, красный от смущения и гордости, сбежал с подиума к родителям.

Я смотрела на это веселое, шумное действо, на смеющиеся лица, и чувствовала, как тяжелый камень на душе понемногу тает. Здесь и сейчас не было места тревогам и обидам. Был только Дом, полный жизни, смеха и уюта. Даже невидимый защитный купол Эрлина, в котором изредка, при особенно сильном броске, пробегали радужные переливы, казался не напоминанием об опасности, а частью волшебства вечера.

Конкурс близился к концу, и я уже готовилась объявлять победителя — ту самую женщину с идеальным броском, — как вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Я обернулась.

В дверном проеме, чуть в стороне от толпы, стоял Эрлин. Он вернулся. Он не смотрел на мишени, не следил за действием. Его взгляд был прикован ко мне. И в его глазах не было привычной собранности или холодности. В них было что-то сложное, задумчивое, почти... мягкое. Он видел не хозяйку таверны, организующую мероприятие. Он видел меня — смеющуюся, с сияющими глазами, с Люми на плече, всю перепачканную лазурной пыльцой.

Наши взгляды встретились на мгновение — долгое, оглушительное мгновение, заглушившее шум зала. И я снова почувствовала то самое тепло, ту самую «правильность», что возникала между нами при прикосновениях. Только сейчас ее источником был всего лишь его взгляд.

Он первым отвел глаза, сделав шаг назад, в тень. Но щемящее чувство тоски, что преследовало меня весь день, куда-то ушло.

Шум в зале постепенно стихал, переходя в довольный, усталый гул. Воздух был пропитан запахом медовых лепешек, дымом от факелов и всеобщим удовлетворением. Конкурс подошел к концу, и все взгляды были прикованы ко мне.

Я поднялась на подиум, который Дом так старательно для нас вырастил, и ощутила под ногами его теплое, живое, пульсирующие. Люми, уставшая, но счастливая, дремала у меня на плече, изредка вздрагивая и рассыпая во сне сонную, серебристую пыльцу.

— Друзья! Гости! — мой голос, немного охрипший, все же прозвучал громко и четко. Зал затих. — Сегодня мы видели настоящую ловкость, смелость и даже искусство! Все вы — молодцы! Но правила есть правила, и главный приз — ваза из горного хрусталя — достается той, чей бросок был не просто точен, но и прекрасен!

Я сделала паузу, окидывая взглядом залитые ожиданием лица.
— Поздравляем нашу победительницу — мастерицу и странницу **Лиру!**

Тот самый торговец, что спорил с Борком о орехах, вынес на поднос ту самую вазу, в которой переливались всеми цветами огни «Очага». Высокая женщина с инкрустированным ножом спокойно поднялась на подиум. Она не улыбалась напоказ, но в ее глазах светилась глубокая, тихая радость. Она взяла вазу, бережно прижала ее к груди и склонила голову в благодарность — сначала мне, а потом — всему залу.

Зал взорвался аплодисментами. Лира сошла вниз, и тут же к ней потянулась толпа желающих поздравить, расспросить или просто прикоснуться к победительнице.

Я наблюдала за этим, чувствуя приятную усталость и гордость. Все получилось. Лучше, чем я могла представить. Даже Эрлин, стоявший в тени у двери, казался менее напряженным, его поза была более расслабленной.

Гости понемногу начали расходиться, переговариваясь, делясь впечатлениями. Борк с грохотом тащил пустые бочки из-под эля, Ива собирала последнюю посуду, а Кей, счастливо уставший, уже клевал носом, сидя на ступеньках лестницы.

Именно в этот момент, когда шум почти утих, а в зале остались лишь самые стойкие, дверь открылась бесшумно, словно ее отодвинула сама ночь наконец то вернулась Сириэль.

Эльфийка-лучница не изменилась в лице — ее черты по-прежнему напоминали работу искусного резчика по кости. Но в ее осанке, как она замерла на пороге, читалась не простая отстраненность, а целенаправленный поиск. Ее глаза, яркие и острые, как осколки изумруда, мгновенно нашли Эрлина в тени, затем скользнули ко мне.

Она вошла, не производя ни звука. Ее шаги были легкими, как падение листа. Она не смотрела по сторонам, не обращала внимания на последних гостей. Подойдя к стойке, где я заканчивала подсчет выручки, она остановилась.

— Хозяйка, — ее голос был тихим, мелодичным, но в нем не было ни приветствия, ни просьбы. Это был настоящая, не допускающая возражений сталь.

Я подняла на нее взгляд.
— Сириэль? Что-то случилось?

Она не ответила прямо. Вместо этого ее взгляд скользнул в сторону кухни, а затем вернулся ко мне. Она не произнесла ни слова, но я все поняла. Ее молчание, ее поза, сам факт ее появления здесь и сейчас — все это кричало громче любых слов.

Ужин в номер, и желательно побыстрее.

Потом ее взгляд метнулся к Эрлину, и она едва заметно кивнула в сторону лестницы, ведущей в его временный кабинет.

Сердце у меня ушло в пятки. Вечерняя эйфория мгновенно испарилась, сменясь холодной, знакомой тревогой. Веселый шум конкурса окончательно отступил, уступив место зловещей тишине, которую принесла с собой эльфийка.

Я кивнула, стараясь, чтобы мое лицо не выдавало внезапно нахлынувшего страха.
— Конечно, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Проходите. Я... распоряжусь насчет ужина для вас.

Сириэль кивнула один раз, коротко и четко, и так же бесшумно направилась к лестнице. Эрлин уже двигался ей навстречу, его лицо снова стало маской собранности и готовности к действию. Он бросил на меня быстрый, тяжелый взгляд — в нем не было ни усталости, ни мимолетной мягкости, что я ловила ранее. Был лишь железный груз долга.