Театр теней в ограниченном пространстве

Часть первая. Инге. Глава первая - дежа-вю

Был обычный серый питерский вечер
Я пошел бродить в дурном настроении
Только вижу я — идет мне навстречу
То ли девочка, а то ли виденье
И как будто мы знакомы с ней даже
Помню, чей-то был тогда день рожденья
И по-моему, зовут ее Даша
То ли девочку, а то ли виденье

Она прошла, как каравелла, по зеленым волнам
Прохладным ливнем после жаркого дня
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я

Помню что-то я ей пел про ресницы
И на ушко ей шептал дребедень я
Только вдруг она взлетела как птица
То ли девочка, а то ли виденье
И смотрел я в небо звездное долго
И назавтра был больной целый день я
Я искал ее, да только без толку
То ли девочку, а то ли виденье

Я живу теперь и тихо и складно
Но под вечер, обходя заведенья
Я ищу глаза в толпе ее жадно
То ли девочки, а то ли виденья
Ты похожа на нее, как сестрица
Но, конечно, не она, к сожаленью
А я пойду домой и пусть мне приснится
То ли девочка, а то ли виденье

Она прошла, как каравелла, по зеленым волнам
Прохладным ливнем после жаркого дня
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я

Максим Леонидов — Девочка-видение

Не знаю, как меня угораздило согласиться на безумную идею Инге. Возможно, дело было в соблазне увидеть самые известные сеттинги на собственных фотографиях. Честно говоря, я никогда не увлекалась кинематографом — не так, как Инге, которая, казалось, успевала везде, с присущим ей изяществом и легкостью. Она, к примеру, могла безошибочно назвать город, где снимался нашумевший с пять лет назад блокбастер, определить эпоху и стиль используемых костюмов в фэнтези. Меня, вызубрившую историю костюма на высшую оценку и благополучно забывшую о полученных знаниях пару месяцев спустя, это слегка раздражало.

Инге, в бытность студенткой, легким ветерком пролетала сквозь любой тест, сдавала экзамены «по методике Станиславского», и все одногруппники искренне верили, что единственная ее заслуга — врожденное изящество и харизма. Но теперь Инге неожиданно извлекала из своих непостижимых мозгов точное определение, да еще и приправленное витиеватыми подробностями и красочными описаниями, которые она бог знает откуда подхватила — впрочем, с ее-то знакомыми, неудивительно!

О сегодняшних новинках поверхностно знали все обитатели современного социума — медиановости, казалось, носились в воздухе и внедрялись в мозг со скоростью и навязчивостью вируса. Степенные домохозяйки добросовестно читали глянцевые журналы и подписывались на твиттер знаменитых личностей, поглощали любую не нужную им информацию подобно примерным школьницам, бдящим над постылым учебником. В дело шло все: от обзора профессиональных кинокамер до подробностей интимной жизни кинозвезд, чтобы потом ввернуть в «маленькой беседе» модную тему. Частенько мои годовые коллоквиумы с родителями, особенно с мамами, скатывались к обсуждению пристрастий детей к той или иной киновселенной. В процессе выяснялось, что мамы с удовольствием ходят с отпрысками в кино посмотреть на супергероев и помечтать в темноте пахнущего попкорном и прелыми подушками зала. Мне казалось это нормальным этапом развития семьи во всех направлениях, да и против тщательного вырисовывания пятиклассницами какого-нибудь харизматического киноколдуна или пирата на уроках свободного скетчинга я ничего не имела — лишь бы техника не страдала. Когда-то и мы со школьными подругами, заработав пару десятков баксов бебиситтингом, с удовольствием творили себе кумиров, развешивали в спальнях постеры с певцами и голливудскими красавцами, втайне размышляя, к кому бы прилепить столь желанный образ, в мечтах примеряли «костюмы героев» на ни о чем не подозревающих одноклассников.

Мальчикам не было дела до кинозвезд — на работе я с интересом наблюдала, как мутируют их интересы, постепенно смещаются от футболистов и прочих спортивных идолов в младшей школе до рок-певцов, хипстеров-программистов и байкеров в старшей, о которой я пока знала лишь понаслышке. Вечерами, под жужжание сериала на нетфликсе, я просматривала в интернете биографии наиболее популярных футболистов, дивясь невзрачности мужских героев. Полагаю, дело все равно в харизме — я и сама никогда не любила смазливых актеров и тешила себя надеждой, что ценю исполнителей за талант. Киноиндустрия все же работала на женщин и детей — и сейчас я в который раз в этом убедилась.

Перед запертыми пока турникетами детища самой известной киностудии страны сиротливо жались с десяток дам среднего возраста (нас с Инге я к этой категории не причисляла, мы болтались где-то между «девушками» и «молодыми леди»), три диковатого вида гот-барышни с кольцами в носу и ранящими глаз тоннелями в ушах, все в черном, пара гиков, всем своим видом показывающих, что им нет дела до вульгарных интересов толпы и изучающих сложную систему контроля входа на закрытую территорию тематического парка, и пожилой мужчина с модной нынче бородой а-ля дровосек, в котором я распознала брата по оружию — за спиной у того висел фоторюкзак, из которого торчала внушительная тренога.

Инге моталась туда-сюда беспокойным эльфом, задевая меня длинной, вымокшей по подолу юбкой. Ей непременно надо было соответствовать выбранному образу — а сегодня это была дама начала двадцатого века в стиле арт-нуво со сложносочиненной прической, сплошь из локонов и валиков, — и даже ноябрьская унылая погода не казалась помехой.

Я одолжила Инге свой черный любимый шерстяной кардиган. Лиловая курточка, что она взяла из дому, едва ли сочеталась с платьем-макси с цветочным узором, решила я. Самой мне было вполне комфортно в джинсах и толстовке, хотя лиловая парка Инге застегнулась на мне с большим трудом — в этом сезоне подруга со свойственным ей пренебрежением к моде отдавала предпочтение узким в груди курткам и длинным до пола юбкам. На улице было сыро и туманно, и мои кудрявые волосы стояли дыбом даже после утреннего душа. Не глядя в зеркало, я причесалась пятерней и терпеливо дождалась Инге в холле дешевой двухзвездочной гостиницы, пока подруга колдовала над бледностью лица и правильной подводкой синих, почти сиреневых глаз.

На мой взгляд, Инге в подобных раскрасках не нуждалась, она и так была само очарование: тонкая как тростинка, длинноногая, с копной волнистых русых волос и неуловимо аристократичная. Даже сейчас сквозь избыточный слой макияжа пробивался свойственный ей розово-яблочный румянец на высоких скандинавских скулах, а на щеке образовалась лукаво-недовольная ямочка. Дамы смотрели на мою вздорную подругу с улыбкой, подобной тем, что невольно возникают при виде маленьких детей и котят, а пожилой фотограф изучал прелестное зрелище с каждой минутой возрастающим профессиональным интересом, теребя ремешок небольшой цифровой походной «тушки». Я не сомневалась, что через полчаса он попросит Инге попозировать где-нибудь возле средневекового замка кинопарка, и та с радостью согласится.

Гики оторвались от изучения ворот и исподлобья по очереди кидали на Инге жадные взгляды, скользя безразличными взглядами по мне. Поступи они иначе, я бы удивилась — в нашей паре Инге стандартно была завлекающим цветком, а я — тем, кому плакалась в жилетку и кто трезвенником развозил всех домой после посиделок. Только готки игнорировали нас почти нарочито. Но и тут Инге нашла нужный подход: гид опаздывал, а с серых мрачных небес начал накрапывать мелкий, но нудный дождик, из тех, что трудно заметить, но что с радостью вымочит тебя до нитки за каких-то двадцать минут. Дамы тут же вооружились цветастыми зонтиками размером с небольшой детский бассейн, вежливо подпихивая друг друга спицами. Фотограф занял единственное сухое место под крошечным навесом возле закрытой будки охраны и мечтательно щурился на нас из-под краев походной панамы. Я нахлобучила капюшон, не забыв замять его так, чтобы не закрывать обзор, гики синхронно развернули бейсболки козырьками вперед, Инге дождь был не страшен — она пользовалась водостойкой косметикой (профессиональная привычка фотомодели), а кудри ее от дождя лишь пуще вились, а вот готкам с их боевой раскраской приходилось несладко.

Младшая, полненькая латиноамериканка, то и дело подтирая боком ладони текущую тушь, сердито смотрела то на сочащееся коварной влагой небо, то на Инге, словно та была в чем-то виновата. Инге улыбнулась мне по-детски — дескать, смотри, как я сейчас это хорошо устрою — и пошла на абордаж с моим черным зонтом, спрятанным в длиннющем рукаве, и с пачкой сигарет.

Зажигалка Инге была у меня — она забыла ее с утра на подоконнике и теперь даже не предполагала, что занудливая подруга захватила ее. «Моя мамочка» — дразнила она меня иной раз. Я и не сопротивлялась: ветер в голове Инге иной раз выдувал даже меня из зоны комфорта, а ей дарил бесконечные приключения и волшебные образы, которые иной раз Инге хватало терпения закрепить на холсте.

В конце концов, Инге была художницей, а я — учительницей рисования в младшей школе, и обе мы были довольны своей судьбой. Мне полагалось воспитывать, ей — творить. Пока я стажировалась после колледжа, приноравливалась к полученному месту преподавателя, ходила на курсы повышения квалификации и искала новые идеи для своих учеников, Инге успела поменять с десяток любовников, среди которых были и женщины, обзавестись приличной клиентурой в качестве фотомодели и родить ребенка — и все на лету, небрежно и весело.

Странным образом ни у нее, ни у меня не складывалось с личной жизнью — я думала, что у меня нет на это времени, но реально не было и желания, а Инге просто не ставила себе такой задачи, быть окольцованной каким-бы то ни было образом казалось ей бессмысленным и даже вредным.

Так что мы обитали до поры до времени вдвоем, снимая в Бронксе большую квартиру-студию, которую по дешевке держала за нами живущая в Нью-Джерси вдова агента по недвижимости. Миссис Джонс было лень заниматься переделкой студии под новые требования, а нас с Инге вполне устраивало эклектичное ее убранство в стиле семидесятых, воющий на три голоса унитаз и фреска, написанная прямо в жилой зоне каким-то бывшим квартирантом-хиппи: розовые слоны и Дети Цветов на ядовито-зеленом лугу. Время от времени Инге пририсовывала обитателям веселой фрески новые части тела и детали сеттинга — в зависимости от настроения — я потом украдкой подтирала наиболее скабрезные из них, уверенная, что миссис Джонс не разделит с Инге ее новаторские взгляды и любовь к альтернативной анатомии. Именно мне полагалось отвечать за квартиру, я по договору была ответственным съемщиком и платила все расходы. Инге была на моем попечении, как мой арендатор, с бесконечно продляющийся подсдачей.

В свое время покойный мистер Джонс, приятель моих родителей и мой бывший босс (в колледже я подрабатывала фотосъемкой недвижимости для риэлтерских агентств), предложил мне, бюджетнице и отличнице, не таскаться каждый день из Нью-Джерси на отцовском умирающем кадиллаке, а попросту снять у него «эту рухлядь» в страшном на вид доме времен Великой Депрессии недалеко от Ботанического Сада. Я согласилась, а через год и так зависающая через два дня на третий у меня Инге незаметно переехала в пустынную, еще не обжитую мной, ютившейся в одном и том же уголке возле кровати, студию. Так же незаметно перестал ночевать у меня Килиан, и я никак не связывала присутствие подруги с его отдалением. Нам просто не о чем было с ним беседовать с тех пор, как мой официальный бойфренд сменил специализацию, а постель, как говорила Инге, это все лишь постель — не связка, а развязка.

Инге поначалу развила в квартире бурную деятельность, накупив на гаражной распродаже старой антикварной мебели и отхватив где-то с семидесятипроцентной скидкой шикарную, до сих пор пугающую меня своими размерами хромированную, похожую на футуристическую умную машину плиту с духовкой и вытяжкой. Плиту бесплатно притащили и бесплатно установили в до сих пор пустующем кухонном уголке два здоровенных, шёпотом матюгающихся амбала, пока Инге ворковала в коридоре с лично доставившим агрегат миловидным менеджером по продажам. Я так и не освоила враждебный механизм, предпочитая в отсутствие подруги пользоваться привычной микроволновкой и тостером, но Инге какое-то время силком заставляла меня готовить пироги и пиццы под ее присмотром, а вечером бегала на свиданья в Ботанический Сад. Детство плиты выпало на весну, на цветущих аллеях и прочей романтике афроамериканец-менеджер продержался около двух месяцев, как и кулинарные уроки Инге. Я боялась, но делала — готовить я так и не научилась, а мать никогда меня не принуждала. «Одна женщина — одна плита» — говорила она, и я с радостью соглашалась.

Теперь же женщиной у недружелюбной плиты стала я, с тех пор как Инге все чаще ночевала у своей матери в старом, с добрыми традициями нью-йоркского благополучного квартала, доме. Маранта пошла в школу, так что наш любимый график: четыре дня с мамой и тетей Бри и три с бабушкой, больше не работал. Я скучала по Маранте и еще больше по Инге с ее чудачествами, экспромт-ужинами в два ночи, восточными драпировками, закрывающими обшарпанные стены, свечами на подоконнике и посиделками на крыше.

Иные наши сокурсники называли ее психованной, а некоторые и попросту шлюхой, но все, кто знал Инге, понимали, что любой жест, любая выдумка, любой человек, появившийся в ее жизни — бессознательное отражение бесконечной, причудливой игры теней в бесшабашной кудрявой голове. Так она жила, и ничего в ее кругу не было постоянным — кроме матери, Маранты и меня. «Вы — мои корни, — говорила Инге с притворной гримаской, и лукавая ямочка, как всегда, появлялась у нее на правой щеке, подчёркивая идеальную правильность черт. — Вы тянете меня к земле, даже тогда, когда я этого не хочу». Я улыбалась в ответ — в присутствии Инге мне казалось, что я сама становлюсь легче и стройнее, что могу вылететь вслед за нею, подобно перу, в одной ей видимую весну. Я тосковала по этому ни с чем не сравнимому чувству, но ветер унес Инге в другую сторону, и я привычно устроилась в своем углу — пережидать зиму и тосковать о теплых днях.

Я прилежно навещала Маранту и мать Инге, грузную, одышливую, когда-то очень красивую даму с ярко выраженными еврейскими корнями. Она кормила меня кошерными котлетами и домашним печеньем, сердито отдуваясь в сторону комнаты дочери: «Три дня, милочка, три! Даже не показывается. Телефон дома забыла, полсуток диленькал, потом сел. А Мария, где это видано, что ребенок в семь лет не видит матери днями? (Миссис Стаут решительно не признавала странных имен, и в ее доме Маранта всегда была Марией) Добро бы работала!
Артистическую карьеру она тоже не признавала, но втайне гордилась дочерью и так же втайне посылала подруг на ее редкие выставки, ворча на возмущенных откровенностью картин Инге приятельниц по телефону за «несовременность, ханжество и ретроградство».

Говоря о дочери, миссис Стаут уже традиционно недовольно косилась на студийную фотографию покойного супруга. Никлаус Стаут умер почти двадцать лет назад от сердечного приступа, мирно ковыряясь с гиацинтами в саду, умер спокойно а, что главное, дома, что было, по словам его вдовы, крайне нетипичным для этого неутомимого авантюриста из Норвегии. Дочь, судя по всему, была вся в отца.

Что унесло Инге из дома на этот раз, миссис Стаут комментировать отказалась, кивнув на усердно склонившуюся над раскраской Маранту, точную копию матери, вплоть до ямочки на щеке и завитков русых волос надо лбом, но копию улучшенную, как говаривала сама Инге. Отец Маранты был медиком-пульмонологом в одной из престижных клиник Нью-Йорка, и девочка унаследовала от него задумчивое усердие и научный подход к любому вопросу. Я просидела у них допоздна, а с утра получила от Инге сообщение: «Собирайся и едем в Орландо».

Я не хотела тащиться в Орландо, во Флориде в это время года едва ли лучше, чем в Нью-Йорке, да и вообще мне не было дела до курортных городов, туристских достопримечательностей и людской толпы, всего этого добра мне хватало в родном Большом Яблоке. Но по другую сторону моих предрассудков стояла Инге — а с ней я махнула бы даже на Аляску (и с бóльшим удовольствием). Я собрала свой новенький, до сих пор не получивший боевого крещения нежно-голубой непрактичный чемоданчик, купленный на распродаже в «Спальне, ванной и не только», взяла отгул на неделю, воспользовавшись прошлогодним куском отпуска, благо тогда я заменила коллегу, сидевшую дома по болезни ребенка, и теперь она готова была отплатить сторицей, и без угрызений совести села в облепленный наклейками сомнительного содержания темно-синий форд F150, принадлежащий Инге. Она обзывала его «Физо», уверяя, что в написании и был весь прикол названия.*

Так мы оказались в Орландо. Три дня мы с удовольствием шатались по будничной сейчас, утонувшей в воняющем бензином сером тумане приморской жемчужине Атлантики. В Диснейуорлд я идти решительно отказалась, так что Инге ездила туда сама, а я отдохнула, убивая время за съемками центра и красочного «Маленького Сайгона», ни на минуту не пожалев об отвергнутом пристанище Микки-Мауса. Я вдоволь оторвалась яблочным пирогом и кофе в уютных забегаловках, изучая, куда бы еще можно было забуриться и избежать толпы туристов. Увы, вдохновленная посещением Диснейуорлда, Инге потащила меня в Юниверсал Студиос оф Орландо, и я согласилась, благо, как я почерпнула из туристических буклетов, бóльшая часть тематических зон закрыта на реорганизацию протоколов безопасности. После стрельбы прошлого лета ездить в любые людные места, а в особенности в Орландо, было страшно даже мне, а я обычно не ведусь на пугалки.

В больших городах трудно выделить из толпы одного сумасшедшего — а его достаточно, чтобы устроить массовое убийство. К сожалению, внимание обращают не на тех и не так. Сейчас вся наша маленькая группа с интересом косилась на Инге, которая поделилась с готками зонтом и сигаретами, а те взамен дали ей прикурить. Наверняка на территории парка дымить будет нельзя, так что четыре аутсайдера — три по возрастной категории (самой старшей панкушке едва ли было двадцать) и одна по призванию пользовались последней возможностью. Инге уже одолжила барышням влажные салфетки для подтирания туши, — эти тоже были извлечены нынче утром из моего чемодана и бессовестно экспроприированы, — и что-то едва слышно чирикала про закрытый ныне тематический аттракцион по обожаемому нами фильму «Назад в будущее» и избыточной экспансии мира Гарри Поттера.

Впрочем, как и все, Инге любила франшизу про Мальчика, который выжил, так что лукавить, на мой взгляд, не стоило. Но так уж была устроена Инге — она ловила волну собеседника (когда ей этого хотелось), и даже я не смела попрекнуть ее в легкомыслии и флюгерообразии. Постепенно, как я заметила, Инге переключилась на Гарри Поттера и теперь извлекала из своей уникальной памяти давно забытые факты про съемки фильма и причины, почему высоко чтимый готами Альфонсо Куарон снял всего лишь один фильм из поттерианы. Инге могла казаться поверхностной, но, когда она включала «ходячую энциклопедию», никто не мог ее переплюнуть — так глубоко, вдумчиво и подробно она изучала заинтересовавший ее предмет, тратя на это дни и ночи напролет.

Сизый дым сигарет смешивался с вновь наползшим с океана молочным туманом, и даже в плотной осенней куртке мне стало холодно, словно сырость пробиралась сквозь плоть до самых костей. Пахло водорослями и потухшим костром — видимо, где-то неподалеку топили камин. Я вспомнила, как Инге настаивала, что надо пробить стену в студии и устроить хотя бы видимость семейного очага, установив в нише электрический или газовый камин, чтобы коротать вечера с чашкой горячего шоколада перед огнем и печь пастилу на вилках, но потом она забеременела, переехала к отцу Маранты, и затея с камином, к моему счастью, ушла в небытие. Наконец турникет был отперт, солидного роста охранник проверил наши Изи-Пассы, и у входа нас подхватил низенький, пожилой, но бодрый, скачущий как слишком сильно надутый мячик, гид.

Первые два часа мы бегали за ним по миру поттерианы, причем Инге удавалось теряться почти в каждой магической структуре, а фотограф из нашей группы уже нащелкал кучу фоток в стиле «юная выпускница Хогвартса». Инге, конечно, разорилась и купила себе мантию со знаком Когтеврана за немыслимые восемьдесят баксов, я же удовольствовалась скромной футболкой с улыбающимся во все зубы домовиком Добби и кружкой с совой.

Моей зарплате еще предстояло прилично вырасти, чтобы я могла себе позволить дурацкие траты. Инге за последнюю выставку выручила больше двадцати тысяч с продаж, но почти все деньги отдала матери, а та бережливо положила их на сберегательный счет Маранты «на колледж». За такие жесты я и любила подругу — она не привязывалась ни к чему, в том числе и к финансам, они для нее были так же преходящи, как и листья на деревьях: ветер принес, ветром и унесет, лишь бы в правильном направлении.

Я размышляла о том, откуда вдруг взялись деньги на поездку, и к чему в середине ноября понадобилось тащиться во Флориду. Бродить вдоль зимнего океана было романтично, но холодно и обидно. Я бы предпочла увидеть Орландо летом, хотя поток туристов, вернее, его скудность, не могли не радовать. К полудню мы отстрелялись с Гарри Поттером и теперь лениво шатались по парку в поисках скамьи, чтобы перекусить. Я приготовила сандвичи в номере — еда тут, как и сувениры, была безбожно дорогой. Инге ковыряла мокрый подол, рассматривая сделанные кадры в моем сокровище — стоящей как чугунный мост зеркальной камере, подарке семьи на мое двадцатипятилетие. Наша группа разбрелась по забегаловкам, лишь возле подернутой все тем же молочным туманом, окаймленной круглыми валунами лагуны парка маячили две человеческие фигуры.

— Кто это? — тихо спросила Инге, показывая мне кадр. Я пожала плечами: просто турист, пробегающий мимо стилизованного банка Гринготтс.

— Я почти уверена, что видела его раньше. Знакомое лицо. — задумчиво бросила она, отводя взгляд от запотевшего дисплея. Я вытерла тачскрин бархоткой и просмотрела заинтересовавший ее кадр. Мужчина как мужчина, темноволосый, невысокий, хмурый, что очень соответствовало погоде, в синей бейсболке и куртке с логотипом Университета Центральной Флориды. Я снимала не ради него, а ради дракона, который как раз в этот момент извергал пламя с крыши бутафорского банка, но прохожий влез в кадр и запечатлелся, как это часто случается, без моего намерения. Это было перед тем, как мы зашли в царство гоблинов и трясущихся волшебных тележек, так что я почти не помнила этот момент.

— Немного похож на Роберта Штрауса, но ниже и плотнее, — заключила я, разглядев незнакомца поближе. — И не такой лощеный.

Инге фыркнула, покосившись на меня. Она знала о моей слабости к некоторым актерам, потому специально вытаскивала меня на новые премьеры в кинотеатр. Роберт Штраус был моей тайной страстью пару лет назад: достаточно харизматичный, чтобы не выглядеть предсказуемым даже в банальных ролях, и в меру талантливый, чтобы не затеряться среди плеяды суперменов среднего возраста с тавром Голливуда на затылке. Чем взрослее я становилась, тем меньше интересовали меня актеры, но к Штраусу я относилась с пиететом, у меня на полке даже стояла пара дисков с фильмами, в которых он снимался. Впрочем, в последнее время он пропал с экранов, занявшись, как это водится у актеров, считающих себя мэтрами, режиссурой и собственными проектами.

— Ничуть не похож! — категоричным тоном заявила Инге, еще раз склоняясь к камере и мазнув меня по щеке влажным локоном, выбившимся из ее романтической прически. — Тебе везде мерещатся небожители. Хотя, кто знает… — протянула она, — может, в жизни все банальнее? Ниже, проще, заброшенней. На экране все кажутся выше, ты же понимаешь? — хихикнула она. — И красивее.

— Только не начинай, пожалуйста, опять про столбики с монетами в ширинке, — взмолилась я, чувствуя себя ущемленной и бесконечно далекой от ее богемной тусовки. Инге порой оказывалась в самых высоких кругах общения, едва ли отдавая себе отчет, где она, и насколько это может помочь ей и Маранте по жизни. Она просто проносилась мимо, как беспечная комета, задевая своим светящимся шлейфом, очаровывая, завораживая и вызывая тайную тоску, что всегда сквозила в тоне ее бывших бойфрендов. Иногда я боялась, что она и меня вот так бросит однажды, чтобы никогда не вернуться. Это и было причиной как этой моей поездки, так и участия в большинстве ее безумных проектов. Я просто ловила момент, пока не стало поздно. Поздно для нас обеих.

— При чем тут ширинки? — Инге встала и выбросила целлофан от сандвича в веселенькую урну с изображением дементора. — Просто ты думаешь, что все эти актерики — это какая-то неземная каста. А они просто люди. Такие же, как мы с тобой, даже хуже. С ними тоже случается запор, депрессия, запои, у них изо рта с утра тоже дурно пахнет, неважно, сколько Оскаров они загребли. А ты — как миссис Джонс: чуть ли не с придыханием о них шепчешь. Это же глупость! — Она сердито простучала каблуками по брусчатке. — Нет никакой прослойки, есть только кварталы и бары для разных весовых категорий! И вход туда нам не заказан.

— Едва ли у них изо рта дурно пахнет, с их-то заработками! — отпарировала я, смеясь. — Наверное уж им не надо думать о том, покрыт ли лишний визит к дантисту страховкой.

— Ага, если они только не набузят и не получат волчий билет в Голливуде за кокс или какую-нибудь публичную драку, как твой любимец! — Инге кивнула на фотоаппарат.— Однако же меня замучил этот твой субъект. Дежа-вю…

— Ой, только не это! Не снова! — схватилась за голову я. Инге могла сутками терзать меня на предмет «это лицо я где-то видела», не признавая того, что я ссылалась ей на фильмы, споря с пеной у рта, пока я торжествующе не тыкала ей в нос смартфоном со статьёй из Википедии. У Инге была плохая память на людей, зато прекрасная — на факты и географические объекты, а я вечно шутила, что художник должен схватывать лица. Инге возражала, что черты — это ерунда, главное — поймать суть натуры, сущность. Ауру, как говорила Инге.

Ближе к вечеру мы устало тащились на последнюю экскурсию. Инге, к моему счастью, не стала настаивать на тематическом парке вселенной Миньонов, так что нам осталось лишь занять места в катерке и прокатиться по лагуне Орландо. Все магические лавки, надоевшие сладости из мира Гарри Поттера и даже очень натуральный Хогвартс-Экспресс были позади. Я тихо радовалась завершению дня: ноги, как две пудовые тумбы, отказывались слушаться, и даже нелюбовь к прогулкам по воде не смогла меня остановить. Инге, рискуя потерять свои эксклюзивные кольца, болтала длиннопалой рукой в мутноватой пене, что шипела у кормы, и напевала одной ей известный мотив. Я пыталась угадать, что это, но так и не уловила: у меня был хороший слух, но голосом природа обделила, поэтому я считала себя тихим, безгласным меломаном.

Инге, как и следовало ожидать, пела, как жаворонок, хотя порой перевирала любимые мной мелодии, коверкая их на самый причудливый лад. Вот и сейчас, начавши за здравие Гарри Поттером, она ушла не то в Баха, не то в вольную интерпретацию увертюры Звездных Войн. На катере мы опять повстречались с нашими утренними готическими спутницами. От навязчивого мейкапа они уже избавились, не без помощи моих влажных салфеток, я полагала, зато приобрели веселые зелененькие полосатые шарфики слизеринцев, выгодно оттенявшие их черные облегающие одеяния. Они едва заметно помахали Инге и вернулись к обсуждению сентябрьского концерта Rock the Universe в Орландо.

Я бездумно разглядывала наших спутников, тогда как Инге устало смотрела на воду и пролетающие мимо отели, увеселительные центры и аквапарки, сейчас закрытые.

— Знаешь, похоже на Венецию, — промолвила она, не оборачиваясь ко мне. Инге успела много где побывать, поколесила она и по Европе с длительным заездом в Италию на художественный фестиваль в Венеции. Мне оставалось лишь завидовать — и ждать пенсионного возраста, когда все порядочные американцы, взрастившие детей и отработавшие на любимую страну, пускались в путешествия.

Слова Инге привлекли внимание одного из пассажиров катера, сидящего на носу белой посудины. Он уставился на мою подругу с неприличным любопытством, что, впрочем, было не слишком непривычно — Инге часто вызывала подобную реакцию. Он пялился на нее, а я на него, досадуя, что глаза он прячет под выпендрежной парой Райбанов. Мне показалось, что именно этого типа я сняла возле банка Гринготтс, хотя ни бейсболки, ни куртки с университетским логотипом на нем не было — незнакомец явно не мерз в простенькой белой сорочке, рукава которой уже подмокли от висящей в воздухе мороси. Заметив мой взгляд, навязчивый наблюдатель отвернулся с надменным видом, демонстрируя мне неправильный профиль и то ли специально оставленный, то ли недостриженный завиток надо лбом и уставился вперед, туда, где нос лодки взрезал серую гладь канала.

Последняя часть путешествия прошла в молчании, я же занялась съемками воды за кормой, чаек и зданий в брызгах и едва ли замечала, что творится вокруг. Инге решила, что нам не помешает зайти в один из местных баров с витиеватым итальянским названием и попробовать коктейли в голливудском стиле, там мы и сошли, провожаемые пристальным взглядом прежнего незнакомца, и едва слышными прощаниями готок. День мы закончили я — за бутылкой Будвайзера, Инге — за Маргаритой.

Обе мы слишком устали, чтобы что-то обсуждать, и просто сидели, наблюдая в панорамное окно, как Орландо тонет в синей дымке сумерек, и как по берегу канала рождественской гирляндой зажигаются огоньки ночных заведений. Инге комкала салфетку, пытаясь сделать из нее не то лебедя, не то чайку, я почти дремала над очередным туристическим буклетом, что нам принесли вместе с выпивкой. Голос за спиной заставил меня подпрыгнуть, выводя из сонного оцепенения.

— Леди? Позвольте к вам присоединиться? Все столики заняты, а после дня беготни по этому Дантову аду хочется все-таки присесть.

Я повернула голову, уже на каком-то уровне сознания понимая, что увижу. Так и было — за моей спиной стоял давешний незнакомец из лодки. На сей раз он напялил на коротко стриженую темноволосую голову прежнюю синюю бейсболку, прижав непокорный завиток на лбу. Куртка была небрежно перекинута через плечо. За его спиной толкался еще один тип, которого я запомнила по катеру. Я пожала плечами и вопросительно глянула на Инге. Та с неприязнью взирала на пришельцев и молчала. Я с минуту подождала, потом сделала приглашающий жест: пауза явно затянулась, а гнать людей ни за что ни про что было невежливо, в конце концов, мы не оплачивали отдельный столик, так что капризничать не приходилось.

Мужчина в бейсболке одарил меня постановочной улыбкой и уселся на углу рядом со мной. Его спутник втиснулся между Инге и окном, бормоча извинения не то на французском, не то на португальском — в иностранных языках я не сильна. Инге поморщилась и отодвинулась в сторону, всячески избегая приближения к первому незнакомцу. Я про себя поразилась ее недружелюбной реакции: обычно Инге легко сходится с людьми, небрежно, словно танцуя, а тут от нее словно веяло холодом.

Мой сосед в бейсболке виновато покосился на меня, на поверку его очки оказались хамелеонами, и теперь на меня взирала пара темно-карих глаз с длиннющими ресницами, которые почти задевали чуть затемненные линзы. Тягостное молчание прервал приход официанта: очкарик обменялся парой фраз со своим приятелем (я все больше уверялась, что язык, на котором они говорили, был французским) и заказал большую тарелку с закуской капрезе, Кровавую Мэри для себя и сухой двойной мартини для друга. За столиком вновь воцарилось молчание, я старательно пыталась поймать взгляд Инге, но та смотрела в сторону, словно избегая меня. Наконец незнакомец в очках откашлялся — от него заметно пахнуло перегаром — и притворно бодро произнес:

— Не кажется ли вам, леди, что тяжело сидеть за столом с безымянными людьми? Я лично — за открытость. — Он неизвестно почему усмехнулся окну и продолжил, глядя на Инге. — Я — Боб, а моего друга зовут Этьен. Он плохо понимает английский, но я могу перевести, если будет надо.

Инге все так же недружелюбно молчала в стакан с Маргаритой, я допила пиво и попыталась улыбнуться. Видимо, мои старания не прошли даром, но на лице Боба застыло странное сочувствующее выражение, а Этьен вовсе сполз к оконной раме.

— Приятно познакомиться. Я — Бри. — Я протянула руку сперва Бобу, а потом Этьену. У первого ладонь оказалась жаркой и сухой, а у второго ледяной, как январская сосулька. Инге не пошевелилась, казалось, на нее напало какое-то то подобие ступора, что изредка, но случалось. — А это Инге, — кивнула я на подругу. Боб кивнул, снял Райбаны и протер переносицу привычным жестом человека, много лет носящего очки. Мне стало отчего-то неловко, словно я подглядела не предназначенный мне интимный жест — лицо Боба стало странно беззащитным, и меня внезапно одолело то самое ощущение дежа-вю, что утром мучило Инге. Меж тем нашим неожиданным знакомым принесли коктейли, а мне — вторую бутылку Бада.

— Ну, за знакомство! — слегка пафосно произнес Боб, тронув своим полосатым цилиндрическим стаканом, где красное не смешивалось с прозрачным, опрокинутый конус мартини Этьена. Инге осталась неподвижной, все так же глядя поверх стакана в окно. Туман тянул свои липкие пальцы к оконному стеклу, и даже разноцветные фонарики у входа виднелись теперь как сквозь тонкую синеватую ткань. Я взяла новую бутылку пива, предусмотрительно открытую Бобом, и чокнулась по очереди с каждым, стараясь не показывать своего замешательства поведением Инге и не коситься на нее.

— За знакомство!

* Надпись на задней части фургона Форд 150 — F150 -напоминает английское слово FISO