Театр ушедших актеров

Глава 1. Пропорции тишины и боцманский узел

Глеб Порфирьевич верил в миллиметры. Если чертеж составлен верно, конструкция не рухнет. Но за последние три года его собственная жизнь превратилась в конструкцию, которая держалась исключительно на честном слове и синей изоленте.

На кухонном столе, покрытом старой клеенкой в цветочек, лежали три поролоновые маски, пачка корвалола и детальный план отделения банка на углу Первомайской.

— Глеб, это эстетическая катастрофа, — Муза Эдуардовна брезгливо приподняла двумя пальцами маску Котенка Гав. — Я сорок лет отдала оперному театру. Я одевала Мефистофеля! А ты предлагаешь мне нацепить это поролоновое убожество? У него левое ухо пришито вопреки всем законам гармонии.

— Муза, замолчите, ради всего святого, — Глеб Порфирьевич даже не поднял головы, методично измеряя линейкой слепую зону банковской камеры. — Левое ухо котенка находится в идеальном аэродинамическом балансе с правым. Наша задача — не премия «Золотая маска». Наша задача — зайти в кассовый зал ровно в 14:15, пока у них идет технический перерыв и перезагружается сервер. Степан, ты зафиксировал хронометраж?

Степан Савельевич, бывший боцман торгового флота, сидел на табуретке в углу и усердно натирал шерстяным носком набалдашник своей тяжелой трости из мореного дуба. Он вздрогнул, поправил слуховой аппарат, который противно пискнул, и рявкнул на всю кухню своим штормовым басом:

— Чего? Когда на абордаж, говоришь? Да я готов! Если кассир рыпнется, я ей такой боцманский узел на ушах завяжу — до вечера не распутает!

— Никаких узлов, Стёпа! И не ори, стены картонные, — Глеб Порфирьевич устало зажмурился и потер переносицу. — Мы идем не грабить. Мы идем сдаваться. Но так, чтобы нас, черт возьми, наконец-то заметили.

Идея «Ограбления века» родилась ровно три дня назад, в четверг. Это был день, когда Глеб Порфирьевич осознал, что стал невидимкой.

Утром у него сломался слуховой аппарат — точно такой же, как у Степана. Он пошел в собес, но молодая девушка за окошком даже не подняла на него глаз. Она смотрела в экран телефона и лениво двигала губами: «Бланков нет, придите через месяц». Когда Глеб попытался возразить, она просто сделала музыку в своих наушниках громче.

В тот же вечер к Музе Эдуардовне приехал холеный риелтор, присланный её собственной дочерью из столицы. Он вежливо улыбался, пах дорогим парфюмом и объяснял, что «двушка в историческом центре — это слишком большая финансовая нагрузка для одинокой пенсионерки», а в загородном пансионате «Лесные зори» отличный уход и трехразовое питание.

А дед Стёпа просто получил официальное письмо о том, что его крошечную дачу с тремя яблонями, которую он строил своими руками сорок лет назад, сносят. Потому что земля теперь принадлежит застройщику элитного жилого комплекса, а компенсация старику положена такая, что на неё можно купить разве что новый слуховой аппарат взамен сломанного у Глеба.

Они встретились вечером на лавочке у четвертого подъезда. Три одиночества, сложенные вместе, дали неожиданную химическую реакцию.

— Нас списали в утиль, коллеги, — сказал тогда Глеб Порфирьевич, глядя на заходящее солнце. — Физика процесса проста: если объект не совершает работы и не излучает свет, общество считает, что его не существует. Значит, нужно создать аномалию. Такую, которую нельзя будет проигнорировать.

— Итак, в последний раз проверяем экипировку, — Глеб Порфирьевич щелкнул замками старого кожаного портфеля, куда аккуратно уложил сложенную схему и тонометр. — Оружия у нас нет. Твоя трость, Стёпа, — это средство опоры и элемент психологического давления. Муза, вы помните свой текст?

— Я повторила монолог, — Муза Эдуардовна величественно поднялась с колченогого кухонного стула, картинно поправляя на шее полинявшую шелковую шаль. — «Отчего люди не летают так, как птицы?..» Это создаст нужный градус трагизма у заложников.

— Муза, у вас на маске написано «Котенок Гав», — Глеб Порфирьевич тяжело вздохнул, чувствуя, как подкрадывается привычная изжога. — Никакой «Грозы» Островского. Вы должны сказать строго по тексту: «Всем оставаться на своих местах, у нас лапки». Это снизит уровень агрессии в помещении. Стёпа, надевай.

Степан Савельевич с видимым усилием натянул на свою седую голову огромную поролоновую морду Кота Матроскина. Маска села криво, один искусственный ус уперся боцману прямо в левый глаз, но он выпрямил спину, словно стоял на капитанском мостике под шквальным ветром, и лихо отсалютовал своей дубовой тростью.

— Ну что, пираты, — глухо, как из бочки, донеслось изнутри поролонового кота. — Погнали? Или как там у вас, у сухопутных, выражаются?

Глеб Порфирьевич молча взял со стола маску Винни-Пуха, сунул её в помятый пластиковый пакет из «Пятерочки» и посмотрел на старые настенные часы с кукушкой, которая давно оглохла и не куковала. До четырнадцати пятнадцати оставалось ровно двадцать минут. За окном уныло капал мелкий осенний дождь — идеальная погода для того, чтобы три человека в старых плащах и с мультяшными головами в пакетах слились с серой толпой.

— Занавес, господа, — тихо сказал Глеб Порфирьевич и повернул ключ в дверном замке.