Театральный проезд

Пролог

Она проснулась в пятый раз за эту ночь. За окном чужой спальни шумели машины, где-то лаяла собака, а Нелли Викторовна лежала на раскладушке и смотрела в темный потолок. Сын ворочался за ширмой, невестка тихонько вздыхала во сне. Квартира была маленькой, а людей — слишком много.

Раньше у неё была своя квартира. Свой подоконник, на котором стояла герань. Свой чайник, который свистел ровно в восемь утра. Свой ключ в замке, который поворачивался с таким родным щелчком. И был Он. Квартиры больше не было. Ключа тоже не было. И Его не было.

Она лежала на боку, поджав колени к животу, как делала в детстве, когда боялась темноты. Только теперь темнота была не в углах комнаты — она была внутри. Тягучая, вязкая, как тот самый кисель, который он любил варить по воскресеньям. Он всегда говорил: «Правильный кисель должен быть таким, чтобы ложка стояла». Теперь ложка стояла в её сердце. И никто не помешает.

За ширмой сын тихонько захрапел. Сын вырос, облысел, обзавёлся брюшком и привычкой покрикивать на домашних, но сейчас, во сне, он вдруг стал похож на того мальчишку, который когда-то приносил из школы двойки и плакал, уткнувшись в её колени. Нелли Викторовна закрыла глаза и попыталась представить, что она дома. На своём диване. Рядом с геранью. Слушает, как свистит чайник. Не получилось.

Чужая подушка пахла чужим стиральным порошком. Чужая простыня была слишком жёсткой. Чужой потолок не имел той трещины возле люстры, которую они с ним так и не замазали — всё руки не доходили. А потом руки его остыли, а трещина осталась навсегда.

Она повернулась на другой бок и уставилась в стену. Бежевые обои в цветочек. Свои она помнила наизусть: на левой стене — пять розочек, на правой — семь, потому что одну съел тот рыжий кот, которого она подобрала в девяносто пятом. Кот давно умер, как и розочки под обоями, наверное. Но память — странная штука. Она хранит то, что нужно, и безжалостно выбрасывает то, что причиняет боль.

Вот только боль не выбрасывается. Она сидит в суставах, в спине, в висках, в том месте под рёбрами, где когда-то жило сердце, а теперь живёт тоска.

Она вспомнила его руки. Крупные, с узловатыми пальцами, с вечно грязными ногтями — он вечно что-то чинил, мастерил, строгал. Его пальцы пахли мазутом, деревом и почему-то апельсинами. Он не носил перчатки, даже зимой. И когда он гладил её по щеке — а он любил гладить по щеке, по-дурацки, большим пальцем от скулы к подбородку, — его ладонь была шершавой, как наждачка. Она смеялась и говорила: «Ты мне лицо сотрёшь». А он улыбался своей кривой улыбкой и отвечал: «Ничего, новое вырастет».

Тридцать пять лет. Тридцать пять зим, вёсен, сорванных крыш и заваренных чайников. Тридцать пять лет она встречала его с работы, тридцать пять лет они ссорились из-за немытой посуды и мирились под утро. Тридцать пять лет она каждое утро ставила на стол две чашки — одну себе, одну ему. Чай чёрный, крепкий, с сахаром и долькой лимона. Его особый рецепт.

А потом наступило мартовское утро, когда чайник свистел впустую.

Он лежал на диване. В той самой позе, в которой заснул. Руки на груди, глаза закрыты. Мирный. Спокойный. Как будто просто отдыхает. Как будто сейчас откроет глаза, крякнет, скажет: «Ну чего раскричалась, старуха? Дай чаю».

Она не кричала. Она села рядом, взяла его руку — уже холодную, уже чужую — и положила себе на щёку. Шершавая ладонь. Запах мазута, дерева и апельсинов.

— Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал, что мы вместе.

Он не ответил.

Теперь она лежала на раскладушке в чужой квартире и перебирала воспоминания, как чётки. Некоторые были острыми — порежешься. Некоторые — мягкими, как старая фланель. Она боялась их потерять. Боялась, что если забудет, как он щурился на солнце, как ворчал, когда она включала «Сельский час», как насвистывал «Очи чёрные» в ванной, — то он умрёт окончательно. По-настоящему. Бесповоротно.

А она не могла этого допустить. Он остался там. В их квартире. В их комнате. На их диване, который они покупали вместе в девяностом, долго ругались, какой цвет лучше — бордовый или зелёный, и в итоге взяли коричневый, потому что он практичнее. На их кухне, где на столе всё ещё стояли две чашки, хотя она уже давно перестала наливать во вторую.

Она вернётся. Обязательно вернётся. Потому что без неё он там совсем один.

За ширмой всхлипнула невестка — видимо, опять приснился тот сон про пожар. Сын что-то пробормотал во сне и замолк. А Нелли Викторовна нащупала под подушкой старую фотографию. Чёрно-белую, с выцветшими краями. Он молодой, в рубашке с коротким рукавом, обнимает её за плечи. Они смеются. Не помнит уже, над чем. Но смеются.

Она прижала фотографию к губам, закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений. Потому что устала даже видеть сны.

А за окном всё так же шумели машины, и где-то далеко лаяла собака, и жизнь продолжалась, равнодушная и бесконечная, как тот самый троллейбус номер пять, который никогда не опаздывал.