Текстовые зарисовки в картинах великих художников

Густав Климт «Поцелуй»

В очаровании его глаз, напоминавших мне усеянное тысячами звезд небо, я находила себя. Он всегда незримо присутствовал в моей жизни: в каждой детали моей крохотной комнатки на чердаке; в шелесте кленовых листьев под круглым окошком; в журчанье реки, где заливали свои песни соловьи; в запахе луговых цветов, что пахли им; в первых лучах солнца, что ласково будили меня; в шелесте колосьев пшеничного поля.

Я разомкнула свои глаза и снова… Снова не видела его, не ощущала его руки под подушкой, жар его губ на щеке. Но он был рядом…

Скрип педалей велосипеда, катившегося по проселочной дороге и дребезжа на каждой кочке, вывел меня из равновесия. Не менее противный звук тормозов прозвучал у самой калитки моего дома. За ним со ржавым протестом открылось окошко почтового ящика, вскоре сомкнувшись. Зазвенел велосипедный колокольчик, и почтальон отправился в свое долгое путешествие по проселочным дорогам. От фермы к ферме, где ждали весточки и новостей.

Присев на кровати, я потянулась к тумбочке, где стояла металлическая коробочка из-под сахарного печенья. Я с огромным трепетом открыла ее, разглядывая заветные конверты, выпачканные в саже, копоти, земле, а где-то и в крови.

Достав самый первый конвертик, я раскрыла письмо, буквы которого расплылись когда-то давно от моих слез счастья и невероятного облегчения.

«Извини, что на скорую руку. Просто хотел написать, что все хорошо. Привезли в часть. Здесь много наших, местных ребят. Даже Майкл Корн здесь… Прыти в нем поумерилось, как сюда попал. Но все такой же хвастливый придурок, которым мы его знаем. Джек тоже здесь, со мной. Держимся поближе. Лошадей с ферм доставили к нам. Прыткого Оливера уже подмял под себя капитан Колсен. Хороший тип, но больно чопорный. Может, Олли сослужит ему хорошую службу. Себе забрал нашего Ричи. Я позабочусь о нем. И очень скоро мы вернемся к тебе.
Как получишь письмо, обязательно напиши, как ты там, моя родная. Не усердствуй сильно в полях. Бог с ней, с этой пшеницей, собери сколько понадобиться тебе в зиму и на посев. Остальное оставь. Не стоит оно твоего здоровья.
С любовью, Джон»

Я погладила письмо, а на лице появилась улыбка. Мне казалось, что в поле заржал наш Ричи, призывая поторопиться работать, пока солнце еще не спалило урожай. Рука потянулась к следующему письму.

«Еще никогда не чувствовал себя так уютно на костровой. Нет ничего лучше после тяжелого дня готовить похлебку, вспоминая детство. Удивительно, но мы подружились даже с Корном. Но знаешь… Мальчишки вспоминают речку и как дразнили гусей. А я… Я все равно вспоминаю тебя. Твои косички… Голубые бантики, которыми ты всегда болтала, сидя за партой в школе передо мной. Дразнила меня… И я дергал. Ты так возмущалась и кричала. Но я всегда знал, что тебе нравится. Тебе и сейчас это нравится… Мечтаю, как вернусь к тебе и ущипну за свою любимую ягодицу. Почему же ты так далеко от меня…?
С любовью, Джон»

Я утерла слезы, невольно коснувшись ягодицы, которую он часто щипал, всякий раз проходя мимо меня в огороде, пока я склонялась над грядками. Всегда возмущалась, откуда ж у него столько наглости, а он весело смеялся в ответ, шагая в сарай за сбруей.

Я поднялась, одевая на себя сарафан. Нужно было прополоть огород до дождя. Но я не могла оторваться от писем…

«Не читай все эти глупости в газете. Все у нас хорошо… Я не стал бы тебе врать. Да, прорываемся. Тяжело. Но все наши живы. Почти здоровы. Ричи попривык к взрывам. Совсем осмелел и рвется в бой. Последнее время костровые не устраиваем. Сидим в темноте. Но видно звезды. Я всегда вспоминаю, как мы бегали с тобой к реке от твоих родителей и сидели всю ночь напролет. Ярче твоих глаз я не видел звезд. И все ж то небо было прекрасно. А сейчас сижу… Представляю, что ты рядом. Твоя голова на моем плече, а я чувствую аромат твоих волос, что пахнут спелым яблочком. Скучаю. Тоскую, как никогда, и никакие воспоминания не помогают. Храню твои письма… Всегда в кармашке рубахи на груди. Мне кажется, они меня спасают. Они мой щит. Хочу быть щитом и для тебя…
С любовью, Джон»

Я прижала письмо к груди, но ласково, чтоб не смять. Рука аккуратно сложила его и убрала в конверт. Я повязала на шею шарф. В последнее время горло очень разболелось, и едва хоть что-то мне помогало. Спустившись по скрипучим половицам вниз, я приступила к ежедневному ритуалу промывания горла и отпаиванию себя горячим чаем с медом.

На подоконник села пташка, прячась от первых капель дождя.

― Не успела, ― Хрипло прошептала я, осматривая с тоской огород.

«Ричи ранен. Прости… Но я спасу его. Рана небольшая, и я постоянно ее промываю. Ему больно, но он терпелив. Джек… Наверное, ты уже знаешь… Бедная мисс Маркис. Вырази мои слова глубочайшего соболезнования, когда сможешь. Я не в силах ей написать. Знаю, что не виноват, но внутри огромная боль от того, что не сберег. Надо было чаще говорить ему, что б не лез под пули. Погиб и Корн… Не помогли ему его связи. Знаешь, славный был малый. Да отец испортил. А теперь уж, что говорить. Мы в тылу врага. Не знаю, когда смогу еще написать. Но я хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя. Помни об этом, как помню я. Все наши приключения в лесу. Не знаю, почему именно сейчас это вспомнил. Дикая малина. Мы срываем ее, и тут выскакивает медведь. Я думал порву его за тебя… И здесь я ощущаю тоже самое. Хочется преодолеть все это. Закончить. Ради тебя. Я никогда еще так не тосковал по тебе, по нашему старенькому, но уютному дому. Слышал, что у тебя спрятали деток, чьи города разбомбили. Почему не сказала? Боишься, что буду переживать? А я рад. Рад, что ты теперь не одна. Это тебя подбодрит…
С любовью, Джон»