Телохранитель

Пролог

Роман

Утро было обычное.

Я не люблю утренние вызовы. Они означают одно: разговор не подождёт до планёрки. Мещеряков зовёт к восьми — я в кабинете без четверти. Не из услужливости. Не люблю, когда меня ждут.

В кабинете прохладно. Мещеряков любит открытое окно — зимой и летом, давно перестал спрашивать зачем. Стол. Два экрана. Вид на Москва-реку — серую, неровную в этот час. На столе папка. Тонкая. Прижата кружкой с холодным чаем.

— Доброе, — сказал он, не глядя.

— Доброе.

Я не сел. Стул напротив — кожаный, твёрдый, для просителей. Знаю его лучше, чем свой. Сегодня садиться не хотелось.

— Краснов, — сказал Мещеряков. — Виктор Сергеевич. Слышал?

— Строитель?

— Он. Убит. Сегодня утром, около шести. На Рублёвке, в собственной машине. Водителя положили заодно. Два выстрела, контрольный в голову. Работа чистая.

Кивнул. С Красновым не знаком. но слышал имя. Крупный, шумный, в тех кругах, до которых «Периметр» иногда дотягивается. «Чистая работа» — не разборка и не ссора. Заказ. Дорогой.

— Подозреваемый?

— Брат. Игорь Сергеевич.

— Не задержали?

— Не за что. Алиби, связи, юристы. По материалам — чисто. Но фамилию, считай, мы тебе назвали.

— Кто к нам обратился? Родня?

— Воронцова. Адвокат семьи Красновых, при Викторе была с двухтысячных. Звонила в шесть утра, едва узнала. Я ей с Крутьева должен. Помнишь дело?

— Помню.

— Без неё мы бы тогда не закрылись. Так что просьбу её отрабатываю. Лично.

Я кивнул. Долги Мещерякова не обсуждаются. Тем более этот.

Он подвинул папку через стол — ровно, аккуратно, к моей стороне.

— Открывай.

Я открыл.

Краснова Ярослава Викторовна. Двадцать пять. Не замужем. Художница, иллюстратор. Проживание — мастерская, первый этаж, Таганка. Замок один, типовой. Сигнализации нет. Окна на двор и на улицу.

Я закрыл.

— Дочь? — спросил я.

— Единственная.

— Не моё, — сказал я. — У вас есть Морозов. Есть третья смена. Стажёров целая лавка.

— Есть. А я звоню тебе.

Он посмотрел. Долго. Знаю этот взгляд: не уговаривает, не давит. Напоминает: разговор был закончен ещё до того, как я вошёл.

— Почему я?

— Потому что объект — гражданская девочка с одним замком и без понимания, что её хотят убить. Такое не для стажёров. Такое для тебя.

Я не ответил. Он был прав, и за это я его не благодарил.

— Сколько тебе надо?

— Месяц.

Он не возразил. Знал: «месяц» от меня — значит месяц. Через месяц либо снимем угрозу, либо я отдам объект другому. Так работает. Так работало.

Я взял папку. Подошёл к двери. Не оборачивался.

— Роман.

Я обернулся.

— Сколько прошло?

Я не сразу ответил.

— Три года. Скоро четыре.

— Угу, — сказал он. И больше не сказал ничего.

Я вышел.

В коридоре пусто и тихо. Служба ещё просыпалась — у нас всегда позже. Папка под мышкой, рука в кармане. Шёл. Считал.

Двенадцать шагов до лифта. Семь этажей вниз. Двадцать четыре шага через холл. Стеклянная дверь.

Москва — мокрая, серая, мартовская. Небо низкое.

Положил папку на пассажирское сиденье. Сумка там же. Чёрная, с двумя ремнями. Всегда у двери, всегда у локтя. Тридцать секунд — подхватил, вышел, ничей.

Месяц. Потом сдам объект Морозову или третьей смене, кто первый. Вернусь в Марьино: к правилу, к кровати, к сумке у двери. Месяц.

Тогда я ещё в это верил.