Темная история. Книга 2. Филипп

Аркан XVI — Башня. III

Габриэль

Я сижу в кресле, бессильно откинувшись назад. На плечи накинут клетчатый плед, клановый тартан МакГрегоров, и в этом есть какая-то непередаваемая ирония, смысл которой, впрочем, от меня ускользает. Голова кружится, во рту, кажется, навек застыл металлический привкус крови.

Словно во сне, я слежу за тем, как Филипп наклоняется к полу; белая шерсть вымазана в крови, а золотые глаза потухли и больше никогда не посмотрят с жутковатым пониманием, до которого, пожалуй, далеко и человеку…

Он поднимает на руки Мару и бережно, осторожно переносит мертвого стража на диван, накрывая пледом — двойником моего. Это выглядит погребальным ритуалом, но я не могу больше смотреть — стены плывут перед глазами в тревожном свете свечей, сливаются в одну сплошную серебряную полосу.

Как кровь Дэна…

Филипп идет к бару и наливает вина, протягивает мне бокал. Я бездумно пью вино, фиолетово-красное жидкое пламя, чувствуя себя Боудиккой после проигранной битвы. Привкус металла усиливается.

Он долго-долго смотрит мне в глаза, прежде чем заговорить.

— Ты умираешь.

— Рана не опасна, — возражаю, противоречу, зная, что я права.

— Ты умираешь не от этого, — в его голосе — безнадежность.

Я смеюсь, бокал из дымчатого стекла хрустит в моей руке, и осколки, звеня, осыпаются на пол.

Он молча опускается рядом, бережно берет в ладони мою безвольно лежащую на спинке кресла руку, целует в открытую ладонь. Слизывает языком алые капельки крови.

Голова идет кругом от неожиданно сладострастного ощущения; если бы я стояла, то непременно бы упала...

— Твоя кровь... — Он смотрит на меня пронзительным взглядом из-под сдвинутых бровей. — В ней есть сила.

— Ты еще и вампир? — последняя попытка пошутить. Только почему старая шутка звучит правдой?

— Вот еще, — он смеется. — Хуже.

— Куда уж... хуже... — шепчу, проваливаясь в сладостное забытье, как будто с этими несколькими каплями крови уходит сознание. Даже в полусонной летаргии я чувствую, как его пальцы касаются моей кожи, там, где холодит грудь золотая подвеска Лауры…

Молчание, кажется, можно резать ножом.

— Нет. Довольно. — Он резко поднимается, на секунду касается моего лба — и я прихожу в себя.

Он поднимает левую, сжатую в кулак, руку, разжимает ладонь, и между пальцами скользит вниз блестящий металл цепочки.

Я вздрагиваю, вновь ощущая холод металла на коже. Римская монета, профиль Веспасиана на стертом от времени, обрамленном в золото старинном серебре… я все-таки вспомнила его имя.

— Что ты... — слова замирают на языке, мысли плывут в одуряющем тумане.

— Пойдем. — Он вскидывает глаза и протягивает мне руку. Я послушно поднимаюсь, уверенная, что тут-то мне и придет конец, от одной этот попытки встать.

Взгляд. Глаза в глаза. Недобрая усмешка, невинно-жестокая улыбка; невероятное ощущение провала в бездну.

У него светлые глаза с вертикальными зрачками.

...За его спиной разворачиваются черные крылья.

С призрачного натянутого лука срывается сияющая стрела, рассекающая пространство.

Где-то в черной пустоте беззвездной ночи воют волки, и единственная звезда начинает мерцать алым.

Демон.

Я вздрагиваю, усилием воли отгоняя привидевшееся. Филипп отпускает мою руку, неотрывно смотря в глаза — к своему удивлению, я не падаю. Огонь в камине окончательно умирает; из окна льется вечерний свет, разделяя нас мистической золотистой рекой.

Что-то внезапно заполняет воздух, сгущает его до того, что становится трудно дышать. Дыхание перехватывает. Боль — почти физическая, от того, что он там, в шаге от меня, а я — здесь.

В голове гитарным боем отдаются слова песни, которая всегда ассоциировалась с моими чувствами к нему; бесстыдная откровенность Осборна.

There are no impossible dreams
There are no invisible seams
Each night when the day is through
I don’t ask much…[2]

Стыд? К черту.

Страх? Будь что будет.

Если я и правда умираю... нет. Даже если. Плевать.

Кто бы он ни был. Плевать.

— Я не хочу, чтобы это случилось вновь, — его хриплый, сорванный голос звучит шепотом, а в улыбке нет ни грана веселья.

Почему-то я знаю, о чем он говорит. О ком говорит. Та, другая, что жила тысячи лет назад… выбор был тем же, и тем же был итог.

Флавия, из ниоткуда приходит ее имя, имя женщины, которую когда-то любили двое — человек и его тень.

— Знаю. — Выдерживаю его отчаянный бездонный взгляд, горло перехватывает спазм.