Темная история. Книга 2. Филипп

Intermezzo V

79 AD, Aquae Cutiliae

Bethor

Стоит июньская жара, и я на мгновение задерживаюсь на пороге дома, чтобы подставить лицо солнечным лучам; щурюсь на яркие блики озерных вод, в которых отражается зелень невысоких холмов. К жилищу почти примыкают римские термы, и прохлада под их высокими сводами манит всех, кто, подобно мне, задержался под летним солнцем.

Райское место. Место, в котором хочется задержаться.

Место, в котором можно и умереть.

Я чувствую его, это холодное дыхание смерти; гончие Аратрона уже сидят на пороге, чтобы проводить в загробный мир того, кто находится за дверью… я не удостаиваю их словами, лишь повелительно дергаю головой, приказывая убраться прочь.

Пусть седой старик, владыка смерти, будет недоволен — я готов пойти на эту жертву.

Дверь открывается с едва слышным скрипом, и наружу спешит врач, озадаченно крутя головой и бормоча под нос, что пора бы позвать жрецов, которых разогнал больной. Он не замечает меня, как не замечает и растворяющихся в солнечных бликах гончих; я вхожу.

Он меня видит — я понимаю это сразу и прямо встречаю его взгляд. Его рука, перевитая жилами, лежит на мече, и я невольно думаю, что Фалег бы оценил подобные инстинкты по заслугам.

На мне — одеяние воина; венец из дубовых листьев лежит на волнистых волосах до плеч, а пурпурный плащ скрывает блеск металла на доспехах.

— Веспасиан, — я называю вслух его имя, проговаривая его не так, как это делают люди, и умирающий император вздрагивает, разжимая пальцы на рукояти армейского гладиуса. Меч — без украшений; просто остро заточенная сталь, вытертая рукоять… я знаю, что это не оружие императора, не ритуальный, полный смысла предмет власти. Это — меч легата.

Он приподнимается на кровати, и я вижу, каких усилий ему стоит это движение.

— Юпитер, — твердым, властным голосом произносит Веспасиан, и я смеюсь, готовый аплодировать подобной стойкости. Много ли найдется людей, способных не растеряться перед лицом того, кого они считают верховным божеством?..

— У меня много имен, — отвечаю я, останавливаясь в шаге от его кровати.

— Ты… пришел забрать меня? — Меня чарует его реакция. По-прежнему нет страха, почти нет почтения, лишь любопытство — он разговаривает на равных, и это удивительно.

Но как можно было ожидать иного от того, чьей тенью был Фалег?..

— Если ты согласен, — роняю я, решая — здесь и сейчас, — что я сам отведу его за грань.

— Какое оно, посмертие?.. — И вновь любознательность вместо ожидаемого трепета; ясные серые глаза на исчерченном морщинами изможденном лице. — Скажи мне… встречу ли я — ее?..

Ее.

Я знаю, о ком он говорит.

Я помню то чудовищное, яростное горе, так и не нашедшее выхода; я, пожалуй, почти был готов поверить, что он последует за Флавией в потусторонний мир… но нет, Веспасиан оказался сильнее своих чувств, а благо Рима на его внутренней, безжалостной мере весов всегда стояло выше человеческой слабости. И я не нахожу в себе сил лгать — ему.

— Вероятно, нет. У тебя другая судьба.

Тот, кто был связан с одним из нас, не может обрести обычного посмертия. И даже я не знаю, что теперь ждет его за порогом.

Не мне решать.

Я могу лишь надеяться, что Тот, кто над нами, проявит снисхождение к тому, кто заставил даже Фалега вспомнить о том, что такое — человечность.

От лица бывшего легата отливают все краски, и я чувствую боль, которая закручивает его внутренности в тугой, жаркий комок. Он вновь крепко вцепляется в рукоять меча, но этот жест не несет угрозы. Просто — последнее физическое ощущение, связывающее его с этим миром.

— Тебе воздвигнут храм. — Мне ли не знать, чем можно отвлечь своего подопечного, человека, который, смеясь, отверг предложение изваять ему золотую статую, потому что ему, императору, это было не по карману.

Стратегия верна: боль забыта, а в глазах искрами рассыпается смех.

— Кажется, я становлюсь богом, — хрипит, смеясь, Веспасиан — и я улавливаю миг, когда его суть, его душа переходит в вечность.

О, он не уходит в никуда, первый император из Флавиев; он еще здесь, завоеватель Британии, основатель Колизея, человек, способный удержать в своей длани и копье войны, и золотой венец власти… но для всех прочих — оболочка пуста, и спокойный серый взгляд, перед которым дрожали варвары и римляне, больше никогда не вспыхнет затаенным весельем.

…И даже я, стоявший у него за спиной больше двадцати человеческих лет, сейчас чувствую утрату.

Берлин, настоящее время

Затылок упирается в жесткое ребристое дерево, рука лежит на подоконнике. И тонкая черная рубашка не спасает от пронизывающего ночного ветра. Хотя что мне ветер?..

Чуть повернув голову, вижу в темном стекле свое отражение: яркие синие глаза под шапкой вьющихся волос. Не хватает лишь дубового венка.