Темная история. Книга 2. Филипп

Аркан XVII — Звезда. I

One time, there was hope

It drifts away so slow

In poppy fields, we've all been put to sleep

I won't sleep again

Starset, Dreamcatcher[1]

Берлин, дом Бруно

Фалег лежал на пушистом ковре винного цвета, раскинув руки и бездумно уставившись в потолок. Пальцы, полускрытые отворотом серой рубашки, вцепились в ворс ковра, как будто это могло как-то затормозить кружащийся, окончательно сошедший с ума мир.

Минуты сливались в долгие, темные часы, а затем ночными искрами осыпались куда-то в бесконечность...

Он знал, что натворил, и теперь пытался понять, как с этим жить дальше. Пока дельных мыслей не приходило. Ни одной.

Вчера он сотворил вселенскую глупость, отдав умирающему человеку часть своей энергии. Стоило ли поступить — иначе?..

Великодушие, милосердие, золотой век Бетора, это все — синеглазого демона, его эмоции, его поступки, его паттерн.

Не мое.

Мое — жестокость и безжалостность, война и разрушение, кровь и огонь.

…Я — хищник, самый смертоносный вид, потому что ношу совершенный облик человека и одежды чистоты...

Какого черта, какого бога, как так вышло?

Решил сохранить источник энергии? Нет, в данной ситуации это было безумием.

Пожалел, решил воздать должное своей спасительнице? Три раза «ха».

Отобрал жертву у Офиеля? Нет, в этой жалкой мстительности не было смысла, не было свойственного ему размаха. Ей в любом случае предстояло умереть, события было уже не остановить, и убивать самому — было хуже, чем позволить сделать это старому врагу…

Но в тот момент им владело ощущение правильности всех его действий, как будто некто свыше дал разрешение чудить без меры. Даже сейчас, понимая, что причины не было — или эта причина не поддавалась осмыслению, — Фалег все равно был уверен, что поступил правильно.

Цепочка у нее на горле… профиль Веспасиана в темном древнем серебре…

Он скорчился на ковре зала, словно пытаясь сохранить уходящее в энтропию тепло. Габриэль забралась с ногами на диван и тихо напевала песню, аккомпанируя себе на гитаре Бруно; слова незаметно вторгались в его мысли, направляя их в иное русло.

Во тьме ночной бушует ураган,

Раскрыта дверь — то ветер был, наверное…

Филипп умел драться — но Филиппу здесь больше не было места. Фалег умел убивать. Не вернув себе полностью силы демона, он не мог противостоять Офиелю — мерзавец, это он сделал так, что я возродился на Земле!.. — и Габриэль дала ему время, те несколько секунд, за которые он успел…

Но в дом вползает призрачный туман,

Пришел мой враг, заклятый, неизменный…

Его человеческая любовь, которую он невольно убивал, забирая энергию, необходимую, чтобы вернуть себе силы.

И его любовь демоническая, которой он показал ночь и призрачный полет, отголоски которого до сих пор пели в крови обоих.

Ты говорил, что звезды знают все,

Что жизнь и смерть равно им подвластны…

Воспоминание о рассвете, присыпанном звездной пылью, томительной болью отозвалось в нем.

Но… любовь?..

Способны ли демоны любить?.. Какой фантастический бред.

Эта эмоция принадлежала иному спектру; существам совершенно другого плана, тем, кого Тот, кто сверху наделил способностью к жертвенности, милосердию, безусловной любви.

Демоны могли толкать людей на поступки… но могло ли произойти обратное?..

Тогда, тенью Веспасиана, он пропустил через себя весь спектр неистовой, всепоглощающей любви человека… и в какой-то момент уже не был уверен, что способен отличить чужое от своего.

Тогда он был наблюдателем, тем, кто смотрит из сна… но боль Веспасиана, случившаяся за пределами этого мистического стазиса, все равно оставила свою неизгладимую печать.

И сейчас, почти два тысячелетия спустя, нельзя было вновь провалиться в сон, чтобы избежать ответов.

Человек в нем подыхал от боли и невыразимой тоски где-то на периферии сознания, которое сейчас напоминало слоеный пирог — на нескольких уровнях одновременно происходили различные процессы. Но эта боль была не его, она принадлежала Филиппу, тому, кто начал умирать в момент возвращения демонической сути.

Но ты не знал, земной владыка звезд,

Что взгляд мой принесет тебе несчастье…

Песня, глупая, только что сочиненная ею песня, как же по-человечески, как… жалко. Он с усилием оторвал голову от пола, повернулся и приподнялся, опершись локтями на ковер, чтобы взглянуть на Габриэль.

Его спасенье и проклятье, растрепанная девчонка в синих джинсах и белой футболке с зеленоглазым зверем. Человеческий детеныш, попавший в стаю волков, Принцесса Духов[2].