Темная история. Книга 2. Филипп

Аркан XXI — Вселенная. II

Габриэль

Я вижу мир в трех цветах.

Белый — цвет рассвета и ясности, облаков и полуденного солнца, цвет рассудка и решимости, чистоты и смерти.

Красный — цвет страсти и радости, яростной битвы легионов — и нашей с тобой вульгарной драки в пабе, цвет крови и огня, закатного солнца и тропических цветов далеких островов.

Черный — цвет ночных дорог и бездонного неба пустыни, цвет печали и тайны, грозовых туч и окончательного небытия.

Мне посчастливилось увидеть, как смеется темный огонь — в твоих глазах. Ненадолго... но я уверена, что я — одна из немногих, кто видел искренний смех Духа Войны.

Фалег, что может быть общего у таких, как мы?..

...Еще раз.

Черные линии, белый лист, алое зарево за его спиной.

Четкие линии лица, тени, залегшие у уголков глаз, — он любит встречать солнце, рассветный зверь; ирония взгляда, почти не видная из-за контрастных прядей, спадающих на глаза...

Глаза. Опять не получилось. Не его выражение.

Грифель ломается, оставляя резкий след на бумаге.

Почему у меня вновь получилась... улыбка?..

На мои плечи опускаются теплые тяжелые ладони, и я вздрагиваю, пойманная на месте преступления. Да уж, нашла, чем заняться.

— Кого ты рисуешь? На меня не очень-то похоже.

Оборачиваясь, я вижу на его лице без возраста легкую улыбку — невинную и безмятежную. Врожденная, естественная сила; уже не щенок, но еще не пес — мгновение хрупкого баланса между Филиппом и Фалегом.

— Когда ты так смотришь, я всякий раз чувствую себя демоном, искушающим ангела. — Я встаю и поворачиваюсь к нему лицом. Сердце бьется бешено и быстро, грозя выскочить из груди.

Он убирает ладони, и я протягиваю ему руку.

Фалег горько смеется:

— Такому ангелу, как я, уже ничего не страшно.

Он задерживает мою руку, крепко сжав запястье, целует открытую ладонь и только после этого отпускает ее.

— Gratias tibi[1], — говорит он на древней латыни. — Ты знаешь, что я должен сделать, чтобы уйти?

— Знаю. — Каким-то образом я действительно это знаю. Сейчас его держит здесь то же, что позволило выжить раньше, — наша энергетическая связь. Чтобы уйти — нужно ее разорвать. Для меня это означает смерть.

— Тем лучше. — Выражение его лица не меняется.

Перед глазами сквозь призму неверной светотени мелькают мгновения жизни, образы и лица; то, что я не успела, не доделала, оставила позади.

Много? Мало?..

Даниэль, его верная преданность, его попытки спасти меня сквозь пелену одержимости. С ним все будет в порядке — теперь, когда рядом будут отец и Клаус; пусть милосердие Ордена и похоже на нож в сердце, за ним есть кому присмотреть. Лиза? Нет, ее дорога больше не будет темной, упорное недоброжелательство Вальтера ко мне имеет и обратную сторону — он надежен во всем, что делает. Стефан…

Есть в этом какая-то ирония; в том, что последней мыслью, связывающей меня с этим миром, будет мысль об отце, о котором я так долго старалась не думать, не вспоминать.

Яркое сияние полуденного солнца меркнет, обращаясь в бесцветный свет, от которого больно глазам.

Фалег стоит передо мной, пристально смотря мне в глаза. Его лицо впервые видится мне таким, как должно; таким, каким я не смогла его изобразить. Драматичный, контрастный свет решимости, похожей на лезвие меча в ярком солнечном свете.

Больше всего мне сейчас хочется, чтобы он поцеловал меня, хотя бы на прощанье, но гордость внезапно оживает, напоминая, что в нашей истории именно я была той, кто сделал первый шаг, — и просьба умирает на губах.

Это — момент смерти, почти целомудренный в своей жестокости, и его не стоит осквернять.

— Обол Харона, — говорит он, касаясь кончиками пальцев монеты Веспасиана у меня на груди. Мне хватает сил улыбнуться, пусть воспоминание и вонзается кинжалом куда-то под дых. Флавия; ее тень вечно будет стоять между нами.

Что ж, ждать осталось недолго.

Я не боюсь. Я давно мертва, мертва с того момента, как встречала звездный рассвет в объятиях демона, зная, что моя жизнь отныне принадлежит ему.

Второй раз — был совсем недавно, в разрушенном жилище Даниэля Ферле, где моей крови так желал его враг.

А сейчас... сейчас будет уже третий.

В третий раз — уже не страшно.

Фалег протягивает руку к моему сердцу, и я почти слышу хрустальный звон рвущихся энергетических нитей. Слова падают подобно снегу — мягко, незаметно, белыми светящимися пушинками в ночном мраке.

— Ego. Amo. Te.[2]

Его щит рассыпается осколками зеркал, и все его эмоции обрушиваются на меня разом.

Непонимание. Недоумение.