Темная материя: Сказания предместий

2. Судьба изгоя.

Судьба изгоя.

Имя ей было Хесса.

Странное, как ни посмотри, имя для этих мест. Еще говорят, что случаются в жизни встречи, про которые помнишь всю жизнь. Ее он не встречал никогда прежде, и это совершенно точно, потому что иначе запомнил бы, несомненно. Хотя, да, чувство такое возникало, словно где-то, когда-то они все же пересекались. Что, учитывая все обстоятельства, совершенно невозможно.

Он сидел в ресторане, за столиком у окна в глубокой нише, за которым в желто-оранжевом свете фонарей растворялся посреди захлестнувшей его ночи город. Осень давно взяла этот полис в плен, и хотя из окна явных и неоспоримых примет ее было не разглядеть, она ощущалась в непреднамеренной пустоте куска улицы, на которую он поглядывал куда чаще, чем смотрел в согретый дыханием жизни зал. И в этом тоже был он, казалось, что пустота улиц привлекала его куда больше ресторанного уюта.

Зал не был переполнен, вовсе нет, но и свободных мест в нем уже почти не оставалось. Тем не менее, несмотря на то, что за столом он сидел один одинешенек, его не беспокоили просьбами позволить присоединиться. Чему он не удивлялся.

Оркестр играл на небольшой эстраде в глубине зала, которая с его места была хорошо видна. Обычный бэнд, квартет – ударные, саксофон, контрабас и дребезжащее фортепиано. Пожилая певица пела городской романс, пела об осени, и тоске одиночества. В сценическом платье из потертого бархата, в этих потрепанных перьях, фальшивых драгоценностях и чрезмерном макияже исполнительница выглядела аляповато, казалась извлеченной из шкафа старой пронафталиненной куклой, и смотреть на нее ему было неприятно. Он и не смотрел, в этом не было необходимости, потому что прелесть и все достояние этой артистки заключались в ее голосе. Бархат его удивительно органично вплетался, врастал в ткань вечера. Низкий, с завораживающей хрипотцой, он брал его душу, при полном согласии, обволакивал ее теплой замшей  обертонов, интонаций и отголосков чувств, и уносил туда, где все, способные мечтать, мечтают однажды оказаться. Он закрывал глаза, или смотрел сквозь окно вдоль улицы, и голос певицы увлекал за собой, уносил его на своих волнах. Он понимал, что туда, в конечную,  высшую точку блаженства ему никогда не прибыть, но этого и не требовалось, потому что сам процесс передвижения и самообмана был немилосердно прекрасен. Дива заканчивала одну песню, следом, почти не делая перерыва, запевала другую, и музыка не прерывалась, поток ее не прекращался, и это тоже было одно из чудесных свойств и певицы, и вечера, и части вселенной. Джаз? Блюз? Все как обычно.

Вился дымок сигареты, поднимаясь в сумрачное небо зала, в бокале расплавленной живицей светился коньяк. Он увидел боковым зрением, как в изогнутом стекле рюмки проплыла тень. Вечность посылает знаки, подумал он. Он давно знал, что неизбывность проявляется в мелочах.

Она уселась на место напротив, перекинула ногу за ногу и с вызовом взглянула на него. Длинная шея, горделивая посадка головы.

Рыжие волосы, короткая стрижка под мальчика, зеленые глаза.

В изящных ушках такие же изящные серьги с изумрудами.

Она раскованно забросила левую руку через спинку стула, правую положила на стол, поиграла пальцами – зеленой искрой сверкнул изумруд на перстне. Рука красивая, ухоженная, каждый палец согрет поцелуем, светится.

Щуплые плечи оголены, трепетно и обманчиво беззащитны. Замыкая глубокое декольте, брошь – изумрудные листья в белом металле. Гарнитур.

Хороша, бесспорно, хороша. Ну и что?

В зале не жарко, но она не кутается, ее не беспокоит прохлада. Кожа розовая, дышит теплом, наполнена биением и трепетом крови. Светится, да.

Он поймал себя на том, что, описывая ее, второй раз употребил слово «светится». Что ж, а ведь верно, ей этот эпитет подходит. Женщину будто выхватывал, выделял из окружающей пляски жизни невидимый прожектор. Приподнимал, ставил на подиум – любуйтесь! Да, правильно, но ее красота не для каждого, для ценителей. То есть, для него, так что ли?

– Надеюсь, вы не против? – поинтересовалась она, наконец, немного ворчливо. Голос, говор, как у птицы. У сороки, да.

– Пожалуйста, – откликнулся он без особого энтузиазма, скорей равнодушно, чем приветливо. – Располагайтесь.

Жест, которым он сопроводил свои слова, выглядел скупым и не слишком приветливым, но на самом деле незнакомка его заинтересовала.

Порывшись в сумочке, женщина достала сигареты, взяла одну и выжидательно посмотрела на него. Он чиркнул зажигалкой, потянувшись, дал ей прикурить.

Длинные тонкие пальцы держали сигарету, точно китайские палочки для еды. Ноги, судя по всему, были такие же длинные. Очень молода, значительно моложе его.

Она курила мелкими редкими затяжками, едва втягивая дым и тут же его выталкивая. Создает образ, решил он. Дышит духами и туманами... Он потянул воздух, принюхиваясь, и, да, уловил ее запах. Запах духов – тонкий, пряный, ничуть не сладкий, однако... Не сразу и заметишь его, но, уловив раз, уже не можешь от него избавиться. Не преследует, только выступает на передний план. Интересно.

К столику подошел молодой мужчина.

– У вас свободно? – спросил он, имея виды на оставшееся незанятым место. Но больше, очевидно, на женщину.