Темная сторона души

Интервью

Войдя в его личные апартаменты — или, как он сам их с легкой иронией называет, «кабинет для разочарований в стиле ампир с нотками готического абсурда» — первое, что поражает, это осанка. Да, осанка. Позвоночник лорда Байрона — это отдельный арт-объект, шедевр скульптурной пластики, сохраняющий идеальную линию между высокомерием и меланхолией даже здесь, в персиковой дымке вечного лобби. Он полулежит на оттоманке, обитой бархатом цвета запекшейся гуашью розы. Костюм от Armani из последней коллекции сидит на нем с небрежной безупречностью. Его знаменитый взгляд, прожигавший в свое время бесчисленные души, встречает меня с томной снисходительностью.

— Моя дорогая, — начинает он, и его голос — это кадило, начиненное пачулями, сарказмом и дорогим коньяком, — вы застали меня в процессе выбора оттенка для новой маски вечного раскаяния. Выбираю между «Скандалом в Чайльд-Гарольде» и «Унынием после ужина с Шелли». Как вы думаете, что лучше смотрится при этом свете?»

Свет, надо сказать, был безупречен. Он не падал, а струился, проливаясь откуда-то сверху, подчеркивая скульптурные скулы, тень от ресниц и идеальную линию завитка монограммы на его манжете. Ад, как выяснилось, — это вечный золотой час.

— Освещение — единственное, за что я могу поблагодарить наше гостеприимное заведение, — замечает он, поправляя перстень с печаткой. — Оно скрашивает вечность. Или, по крайней мере, делает ее инстаграмопригодной.

Покидая его апартаменты, мы заглядываем в самый богемный уголок этого вечного курорта — нечто среднее между арт-площадкой и лаунджем парижского кафе. И вот они, главные трендсеттеры 1873 года: Артюр и Поль.

Рембо — это вихрь небрежного костюма и юношеского максимализма. Его образ — это намеренно разорванная рубашка, запачканная чернилами и грязью парижских мостовых, ботинки, видевшие больше дорог, чем любая карта, и взгляд, способный испепелить буржуазные условности на месте. Он не носит аксессуары — он демонстрирует послевкусие скандала как самый главный тренд.

Рядом с ним, в тщательно небрежном сюртуке и с глазами, полными трагической привязанности, Поль Верлен. Его стиль — это «рассеянный дендизм». Он смотрит на Рембо с таким обожанием, с каким смотрят на одновременно и на шедевр, и на катастрофу.

— О, это наша самая горячая — в прямом смысле этого слова, учитывая местный климат — пара, — комментирует Байрон с позиции seasoned fashion veteran. — Их совместный лук — это мастер-класс по деконструкции отношений. Смотрите: безупречный классицизм Поля и анархичный авангард Артюра. Их история — настоящая сага. Со страстью, абсентом и огнестрельным оружием в финале. Это был не скандал, это был перформанс... Они не просто ссорились, они курировали свой крах. Я, конечно, в свое время тоже задавал тон, но должен признать — их союз вывел эстетику ядовитых отношений на новый уровень! Это уже не просто байроническая меланхолия, это полноценный арт-хаусный триллер...

Действительно, их диалог — это не разговор, а перфоманс. Рембо что-то выкрикивает, разбивая стакан об стену с грацией молодого дикого зверя, а Верлен, дрожащей рукой поправляя галстук, шепчет что-то о музыке и проклятой метафизике. Это болезненно, токсично и... до невозможного гламурно.

— Они превратили свою личную драму в вечный, не сходящий с подиума, триумф стиля над смыслом, — заключает Байрон, с наслаждением глядя на эту сцену, прежде чем закрыть дверь. — Что, в сущности, и есть единственно возможная форма существования в нашем… хм… заведении. Не жизнь, а вечная съемка для обложки. Самое страшное наказание — это не боль, а дурной вкус. А этим двоим, надо отдать должное, вкуса никогда было не занимать.

— Ваша Светлость... — начала было я.

— О, пожалуйста, не надо! «Ваша Светлость» здесь звучит так же уместно, как «Ваше Превосходительство» в венерической лечебнице... Зовите меня Джордж. Все так делают. Особенно те, кому не следовало бы.

Мой включенный диктофон — обычная пластиковая безделушка — нервно мелькает красным огоньком, словно предмет контрабанды.

— Мне бы хотелось начать наше интервью с разговора о вашем наследии...

— Наследиие? Дорогуша, наследие — это то, что оставляют после себя люди, у которых были наследники. У меня была только собака. И та, я подозреваю, любила моего камердинера больше.

— Но как же Ада...

— Давайте не будем об этом. Ада мне хватает и здесь.

Да, это был лорд Байрон. Конечно, не весь он. Скорее, его самая устойчивая версия для гламурных журналов: томный, прекрасный, слегка расплывшийся красавец с насмешливыми глазами и трагедией в уголках губ.

Я попыталась задать вопрос о творчестве.

— Ваши поэмы… «Паломничество Чайльд-Гарольда»…

— Ах, этот зануда Гарольд! — Он устало закатил глаза с такой театральностью, что это могло бы сойти за искренность. — Я создал наискучнейшего юношу в истории литературы, и весь мир решил, что это мой автопортрет... Поверьте, я был куда веселее! Я пил, я блудил, я сжигал свои письма в камине и чужие репутации в салонах. А они хотели трагедию. Такую красивую, благородную. И я им ее продал. По цене два гинея за том. Величайшая мистификация Романтизма? Возможно.

— А критики? — рискнула спросить я. — Например, та статья в «Quarterly Review»…

На его лице расплылась улыбка, от которой сразу похолодело на душе.