Темная сторона Петрограда

Глава 11

Колдуны и колдуньи в армии были на особых условиях. Их содержали практически как офицеров, им даже полагался свой денщик. Никакой муштры, никаких военных дисциплин. Специальная комиссия решала, кого куда распределить, учитывая магические навыки и знания.

Петр Родионович очутился на призывном пункте добровольно. Он понимал, что его дар гипноза может сильно помочь в войне, если с толком его применить. А он искренне желал победы России. Но при этом он не хотел сам убивать и калечить других людей и очень волновался, что его заставят это делать.

Его опасения были напрасны. Направили его чуть ли не на передовую, чтобы он с помощью гипноза выуживал из пленных нужную информацию, тем более, что Петр Родионович знал немецкий довольно неплохо. Вполне себе мирная работёнка. Хотя здесь, в непосредственной близости от Восточного фронта, было весьма небезопасно.

Военные его боялись. Как впрочем и всех остальных колдунов. У некоторых счастливчиков были амулеты против магии, хотя они стоили очень дорого и были большой редкостью. У самого Петра Родионовича на шее висел только крестик да амулет масонов, и он его скрывал под одеждой.

Среди офицеров был один масон, то есть свой, и это была редкая удача. Его звали Лев, они с Петром друг друга называли просто по имени, без отчеств. У Льва были способности очень тонко различать запахи, прямо как у собаки. И он мог, например, учуять мину, поэтому он нередко помогал саперам. А вообще его дар можно было бы использовать гораздо чаще, но пока мало кто понимал, как именно.

Они не стали закадычными друзьями, но общались между собой неформально и уважительно. Лев объяснял военную обстановку, чтобы Петр освоился побыстрее. А вокруг творился хаос — постоянно привозили новых раненых, убитых, пленных, новых солдат и вся эта гигантская мясорубка никогда не останавливалась.

Петр Родионович ощущал себя крошечным винтиком в этом чудовищном механизме. Он работал без выходных по десять-двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки, пленные немцы проходили вереницей перед ним и сливались в большое мутное пятно. Допросы всегда шли по одному и тому же шаблону, Петру просто необходимо было внушать говорить правду и рассказать офицеру все полезное про позиции, вооружение, ближайшие планы наступлений и так далее.

Петр Родионович вовсе не испытывал какого-то патриотического подъема и гордости от того, что он вносит свой вклад для победы родной страны. А ведь это придало бы всем его действиям особое значение и осознанность. Странным образом ему казалось, что творится что-то неправильное, что ему скорее стыдно, чем приятно. Но он не понимал, что именно было не так. И никому не рассказывал про свои ощущения, даже Льву.

***

А у Маши началась какая-то лихорадочная деятельность. Она старалась успеть как можно больше зарисовать и записать информации о будущем для масонов за день, так что полностью забросила всю работу, не занималась домом, радовалась, если Ансельм уходил надолго и можно было вволю заниматься своей рукописью о будущем. А когда Ансельм был рядом, она только и делала, что напряжённо вспоминала все детали и события, о которых надо было написать и общалась со своим мужем очень рассеянно. Выглядело это так:

Маша мучительно пытается вспомнить подробности о раскулачивании крестьян.

— Машенька, родная моя! Давай сходим на выставку «Трамвай Вэ» завтра? Там будут самые интересные современные художники, какие-то необыкновенные картины! — уговаривает ее Ансельм.

— Картины? — невпопад спрашивает Маша.

— Да, какие-то футуристические! Искусство будущего! — пытается разжечь в ней интерес Ансельм.

Маша не отвечает, задумавшись о том, нужно ли добавить записи про искусство будущего.

— Так что, пойдем завтра? — через пару минут спрашивает ее Ансельм.

— Ага… то есть нет, я завтра не могу, — спохватывается Маша.

— А что у тебя в планах? — допытывается Ансельм.

— А, ну всякое там… по работе, — Маша начинает раздражаться.

— Ну давай на следующей неделе тогда? — не отстаёт от нее Ансельм.

— Давай… — рассеянно отвечает Маша, погруженная в свои мысли.

Ансельм заметил резкую перемену в ее поведении, но все, что связано с масонами, нужно было хранить в тайне, и он не понимал причины ее странностей. Она как будто жила в своем мире, стала неряшливой, даже перестала общаться с Яной, хотя обычно души не чаяла в своей новой подруге и ее дочери.

И так как день за днём ничего не менялось, Ансельм забил тревогу. Ему показалось, что Маша просто тихо сошла с ума. Он стал меньше работать и больше внимания уделять ей, расспрашивать, как она себя чувствует, о чем думает и какие у нее желания. Но у Маши сейчас было единственное желание — чтобы все от нее отстали и она могла бы с головой погрузиться в занятие, которое считала очень важным, от которого, быть может, зависит будущее целой страны.

О чем она писала? Это были довольно сбивчивые заметки, которые она пыталась выстроить в хронологическом порядке и найти какую-то связь между событиями и явлениями. Да, она плохо знала историю и ничегошеньки не понимала в политике, но крупицы своих знаний она тщательно записывала. Плюс даже какие-то свои мысли о жизни людей в СССР и потом, в новой России — какие были радости и трудности, чего боялись и к чему стремились, она даже пыталась описывать идеологию коммунизма, которую почти не понимала. Все это очень отличалось от представлений Яны об утопическом будущем, между прочим.

А ещё она писала о том, какими будут важнейшие достижения научно-техническом прогресса в бытовом плане — от прививок до интернета. И делала много рисунков — самолёты, автомобили, смартфоны, ракеты… У нее была отличная зрительная память, поэтому рисунки были очень детальными.

На самом деле задача была непосильной, уложить ее в две недели было абсолютно невозможно, да даже и двух лет навряд ли хватило бы. Мир будущего был очень широк и многогранен, было непонятно, что действительно значимо, а что нет, поэтому Маша стала просто писать обо всем, что ей приходило в голову. Она записывала все в большую толстую тетрадь, разлинованную по десятилетиям. И все равно это была какая-то каша и было больше похоже на буйные фантазии сумасшедшего человека.