Темная сторона Петрограда

Глава 16

Накануне отъезда Аглая впустила в комнату свою ручную полярную сову по имени Гала и рассказала ей все, как есть. Все заколдованные существа понимали человеческую речь и Гала, конечно, тоже.

— Гала, миленькая, я уезжаю навсегда, понимаешь? Мы больше не увидимся с тобой… Не прилетай сюда, тут будут жить чужие люди.

Гала в ответ заухала по-совиному, но Аглая не обладала даром Ансельма понимать животных и птиц, поэтому не знала, что Гала пытается ей сказать. Но вроде бы она действительно огорчилась. Аглая погладила ее чудесные белоснежные пёрышки, с небольшим вкраплением черных, и добавила дрогнувшим голосом:

— Я буду очень по тебе скучать! Ты моя умница, спасибо тебе за все!

***

До Великого княжества Финляндского Серовы добрались относительно благополучно на поезде. Несмотря на то, что Финляндия была в то время частью Российской империи, им нужно было пройти таможенную границу.

Вещей у них было всего два вместительных кожаных чемодана, но без носильщика им было не справиться. Владимиру Александровичу на костылях нередко нужна была помощь при входе и выходе из вагона. А по ступенькам обычных лестниц он приноровился подниматься и спускаться хоть и медленно, но сам.

Они пересекли Финляндию на поезде, подъехав ближе к шведской границе. Поужинали и заночевали в маленькой финской гостинице в деревянном доме, в городке на самой границе. Всю ночь хлестал дождь, барабанил по крыше, шли грохочущие поезда и Варвара Леонтьевна постоянно просыпалась, непривычно было в незнакомом месте. Кровать была жёсткой и неудобной, одеяло слишком теплым, от окон сквозило через рассохшиеся рамы, словом, в поезде и то было лучше. В конце концов, не выдержав этой пытки, она встала в шестом часу утра бледная, невыспавшаяся.

Утром Серовы пили какао и кофе, а ещё основательно подкрепились. Только Гоша ничего не ел и жадно пил воду. Варвара Леонтьевна не обратила на это особого внимания, она была рассеянной, молча ковыряясь в своей тарелке.

Границу перешли только через несколько часов — оживлённое движение создавало большие очереди. Наконец, сели в шведский поезд. И тут Варвара Леонтьевна наконец обратила внимание на Гошу — он покраснел и постоянно ныл. Она проверила лоб, тот был горячим.

Через пару часов Гоше стало ещё хуже, лоб покрылся испариной, и ребенок опять постоянно пил воду. Варвара Леонтьевна положила ему на лоб прохладный компресс, но он не особо помогал. Мальчик ворочался, стонал и плакал. Встревоженная мать не находила себе места.

Аглая, к сожалению, не умела сбивать температуру колдовством, она лихорадочно вспоминала все возможные заклинания, но ничего не подходило для Гоши. Зелья тоже были бесполезны, да их и было-то всего несколько штук.

Им нужно было проехать через всю Швецию, чтобы попасть в Гётеборг и оттуда отплыть в Англию, но этим планам сейчас не суждено было сбыться. Они вышли в ближайшем городке, Лулео, с трудом нашли там, где остановиться и доктора — местные жители не понимали их, и ни русский, ни французский, ни немецкий особо не помогали. Хорошо, что хоть доктор Якоб Нилльсон знал немецкий, а Владимир Александрович сносно говорил на нем.

Гоша проболел почти две недели. За это время Костик и Аглая даже выучили немало шведских слов и постоянно употребляли их в речи между собой. Для них это было своеобразной игрой, так как больше в этом городке делать было особо нечего. С собой у них были дорожные небольшие шахматы, так они и играли между собой постоянно, но выиграть у Владимира Александровича никому не удавалось. Наконец, мальчик совсем поправился, окреп и они всей семьей снова собрались в дорогу.

***

В это утро Ансельм пришел встревоженный, на нем лица не было. Маша не сразу заметила это, потому что возилась с Янчиком. Но когда она, наконец, взглянула на своего мужа, то сразу спросила:

— Что случилось, милый?

— Маша, ты только, главное, сохраняй спокойствие, хорошо? — было видно, что Ансельм не решается сказать плохие новости.

Маша побледнела и еле выговорила:

— Я готова.

— В общем, меня забирают на Кавказский фронт. Отправка через три дня. За это время я надеюсь найти кого-то, кто помогал бы ухаживать за отцом. Мама одна не справится.

— Я так надеялась, что этого никогда не произойдет, — на глазах у Маши заблестели слезы, голос ее дрожал.

— Что поделаешь, родная, идёт война. Я обязательно вернусь к тебе и к сыну. Очень хочу увидеть сам, как он начнет ходить и говорить, как научится читать и писать, заведет друзей и найдет потом себе девушку по сердцу и работу по душе, — Ансельм говорил все это очень серьезно, со значением.

Маша положила задремавшего малыша на диван, а сама обняла мужа крепко-крепко и долго его не отпускала. Они молчали, все слова уже были сказаны. Им не нужно было признаваться в любви и верности друг к другу, потому что они и сами это прекрасно знали. Ансельм гладил свою жену по шелковистым каштановым волосам, которые он обожал. Вообще все в Маше восхищало его и наполняло сердце особым трепетом. Он не мог представить, что может ее никогда больше не увидеть.

Когда стало ясно, что отправки на войну ему больше не избежать, Ансельм сказал на призывном пункте, что у него есть колдовские способности, правда, проверить их было сложно — кто знает, о чем в действительности говорят животные и птицы? Но ему поверили. Ансельму было совершенно неясно, как его дар можно применить в военных действиях. Но как колдун он в любом случае должен был быть в том же привилегированном положении, что и Петр Родионович на Восточном фронте.

Эти три дня пролетели, как один миг. Родители Ансельма были сражены печальной новостью. Казалось, Марта разом постарела лет на десять, а Генрих осунулся и теперь почти все время молчал. Ансельм договорился с хромым приказчиком Никитой, который жил по соседству с его родителями, что тот поможет поднимать Генриха и сажать его в кресло.