Темная. Зов Сумрака.

Глава 11.

Колокола пробили полдень, и их медный звон разнёсся по улицам города, наполняя воздух торжественной вибрацией. Яркое солнце отсвечивало от позолоченной куполообразной крыши храма, а солнечные зайчики плясали на лицах прохожих. Цветные мозаики окон отбрасывали на землю пёстрые блики, и завороженные дети, забыв обо всём, всматривались в библейские картины, что мастера прошлого так умело изобразили в стекле и камне.

Час пробил свой срок.

Сутулая фигура в белом одеянии застыла в молитве перед мраморным изваянием хрупкой девочки, чей подол был усыпан каменными цветами. Его желания были чисты, он верил в правду и искренне просил о миролюбии и тишине. И на мгновение ему показалось, что его и впрямь слышат.

От долгих лет, проведённых на этой земле, он устало поднялся с колен, поклонился так низко, как только позволяла спина, мысленно благодаря юную богиню за снисхождение к такому грешнику, как он.

И тут дневной свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, вокруг старика замерцал. Крошечные искорки, словно хрупкие снежинки, закружились в воздухе, обтекая его фигуру. Он замер, словно ребёнок, заворожённо следя за каждым мерцанием; с таким чудом он сталкивался впервые, и для него это и впрямь было чудом.

— Что вы творите?! — громкий басистый голос грубо вернул старика в реальность. Он испуганно дёрнулся и рухнул ниц, прижав лоб к холодному полу. Перед ним был сам Святой Отец, хранитель и защитник храма, тот, кто наставлял и выслушивал грешные души. Обычно внимательный и вежливый, сейчас он был непроницаем; прежняя теплота, ложившаяся в его гладкие морщины, исчезла, сменившись ледяной холодностью. Его пристальный взгляд следил за плавным вихрем света, и казалось, внутри него боролись самые противоречивые чувства.

— ...Оно началось раньше срока, — прошептал он сам себе, и в его шёпоте слышался ужас.

— Слишком рано... Мы не готовы…

Прошло ровно две недели. Многого нового ворвалось в мою жизнь — да, именно ворвалось, сметая привычный порядок вещей.

Слухи, особенно те, что поползли после празднества во дворце, на время сделали меня любопытной диковинкой для пересудов. Но, как и обещал наследный принц, широкой огласки они не получили и вскоре поутихли, так и не успев стать главной новостью сезона. Вместо этого свет с упоением восхищался красотой императрицы и наперебой вздыхал по поводу юных наследников. На это я лишь молча забавлялась, наблюдая за их игрой.

Отчасти я их понимала — восходящие принцы и впрямь были прекрасны и щедро одарены внешностью. С этим не поспорила бы даже я. Однако, как и обещала себе, я твёрдо держала дистанцию во время их визитов к теперь уже полноправному графу Спирску.

Перемены коснулись и самого поместья. Я заметила, как постепенно изменилось отношение служащего здесь персонала. Они, конечно, по-прежнему недолюбливали меня, но перестали открыто болтать и разносить сплетни; в их действиях появилась сдержанная, вынужденная почтительность. Впрочем, я понимала — это была заслуга Дариона, которому по счастливой случайности довелось подслушать один из таких разговоров.

«Выкладывайте всё и обо всём, а после я решу, что с вами будет!» — его слова, сухие и не терпящие возражений, висели в воздухе с тех пор.

Как сложилась судьба тех служанок, мне не говорили, но я надеялась, что всё обошлось обычным увольнением. По крайней мере, дышать в стенах поместья стало ощутимо легче.

Моё собственное положение также подверглось некой «кодировке». Теперь я была обязана сопровождать Дариона повсюду. После дня рождения императора он обдумал нечто и принял спорное, на мой взгляд, решение — держать меня при себе. Официальной причиной было желание со временем сделать меня своим секретарём, а для этого, мне надлежало изучать здешнюю элиту, бывать на встречах и вникать в тонкости политических течений. Я просто не понимала. Меня не спросили — просто поставили перед фактом, вручив новые правила жизни как безапелляционный указ. Я не понимала, в какой омут себя бросила, не могла решить — нравится мне эта роль или пугает, затягивает меня этот водоворот или вызывает отторжение. Я лишь чувствовала, как нарастает давление его воли — невидимое, но оттого ещё более давящее.

— Как ты тогда планируешь бежать, если постоянно под надзором молодого герцога? Он там случайно стражу ещё не приставил к тебе? — язвил Говорд, и я в очередной раз пожалела, что рассказала ему обо всём.

Отчасти он, как и всегда, был прав.

При этом я доверяла ему как никому другому. Он стал тем, на кого я могла положиться.

За это время я столкнулась с новым приступом. Если раньше ярость спровоцировали издевательства прислуги, то теперь она накатила ни с чего — прямо во время трапезы. К счастью, Дарион в тот день был слишком занят, чтобы стать свидетелем этого позора. Но я не сомневалась: он всё узнал. Уже вечером он попытался заговорить о случившемся, но я попросила его не делать этого — и он, к моему удивлению, повиновался. Я видела, как ему не по себе, помнила его же слова: «Не хочешь — не говори, но не ври»... И мне становилось невыносимо горько от этой вынужденной честности между нами.

Всё началось с пустяка: я порезала палец о нож, когда пыталась разрезать мясо и не рассчитала силы. Обычно я бы просто спокойно обработала ранку, но в тот миг вид крови вызвал у меня животный ужас. Я растерялась и, кажется, перестала понимать происходящее. Помню лишь обрывки — всё поплыло как в тумане.

Я очнулась, когда холодные пальцы Бенедара легли на моё плечо. И только тогда я увидела, что натворила.

Скатерть безвольно опрокинутая на каменный пол, щедро испачканная в грязных разводах. Повсюду валялись осколки фарфора и хрусталя, а среди них — бессмысленно растраченная еда. Я испуганно подалась назад, вжавшись в спинку стула, не в силах поверить увиденному. Где-то в глубине горла запершило, и по телу разлилась знакомая волна дурноты…

— Вам стоит обработать рану, — сказал Бенедар с напускным спокойствием, но я заметила, как у него нервно дёргается бровь.