Темная. Зов Сумрака.

Глава 12.

Мир был прекрасен, только когда на её лице сияла улыбка, когда щёки заливались румянцем, а в глазах танцевали озорные огоньки.
Я помнил каждую её черту. Помнил, как хмурилась её переносица, и как лучиками сходились у уголков глаз крошечные морщинки. Помнил манеру движений — стремительную, лёгкую, будто она и правда парила над землёй.
Она обожала танцевать на кухне ранним летним утром. Под ту самую мелодию, что лилась из подаренной мной шкатулки, сливаясь с тихим напевом её голоса.
А ещё она закусывала верхнюю губу, когда боль пересиливала, когда отчаяние подступало к горлу и она пыталась скрыть дрожь.
Эта девушка была единственной в моих глазах. Особенной. И я видел только её.
Я мечтал каждое утро просыпаться рядом, наблюдать, как она морщит сонное личико, как дёргает носом, если провести по нему пальцем.
Она казалась существом из сказки.
И её у меня забрали. Как и всё остальное.
Я был лишён всего.
Лишён жизни, которую знал.
Лишён статуса, положения, семьи.
Я думал, наконец обрёл своё, по-настоящему ценное, дорогое… И это они посмели отнять.
Деревня полыхала. Языки пламени жадно пожирали брёвна, чёрный дым застилал небо. Крики, что ещё недавно разрывали воздух, уже стихли — там, в глубине этого ада.
Я жалел, что отпустил её в тот день. Жалел, что проигнорировал сжимающую горло тревогу утром, когда она, целуя меня на прощание, шептала пожелание удачи.
В смерти всех этих людей был виновен только один человек…

Белый атлас струился вдоль моего тела, подчёркивая стройность стана. Чёрные волосы я попросила уложить и спрятать за вуалью. Резкий контраст со светлым одеянием мог привлечь ненужные взгляды, а я этого не желала. В таком месте, как храм, не должно было быть и намёка на мирскую суету. В храме чистой и невинной богини Марги царила благоговейная тишина, и должна была царить нравственность.
— Пора, — тихо напомнил дворецкий Бенедар. Я в последний раз окинула себя взглядом в зеркале и последовала за ним к выходу из спальни.
Внутри меня был покой и странная отрешённость. Слуги по пути низко кланялись, выказывая почтение моему облику. В этом наряде я напоминала одну из грациозных служительниц храма; казалось, сама непорочность окутывала меня, отделяя от бренного мира и храня мою честь.
По пути я накинула ткань на лицо. Таковы были порядки в храме. Согласно уставу, все незамужние девушки, не достигшие совершеннолетия, должны были скрывать свои лица под покровом от внешнего мира.
Ещё в начальной школе нам рассказывали о юной Марге. О её самопожертвовании: о том, как малышка спасла мир от скверны и проклятий, истребив магов, что жаждали завладеть нашими землями. Маленькое тельце нашли с обезображенным лицом. Когда её привели в порядок и омыли в чистых водах, на которых сейчас находилось здание служения, обнаружилось, что глаза её стали полностью белыми, утратив цвет радужки. С тех пор и повелось укрывать верхнюю часть лица.
Ибо считалось, что именно глаза впитывают всю нечисть и грязь мира, а в храм надлежало входить с чистотой в сердце и пустотой в мыслях.
В вестибюле меня никто не встретил.
После того дня я не видела Дариона. Случилось ли между нами что-то после того поцелуя? Увы, нет. Он отпустил меня в то самое мимолётное мгновение...
Я не обижалась, я была даже благодарна. Умей он цепляться за меня сильнее, отговаривать настойчивее — я, вполне возможно, сломалась бы и осталась.
— Молодой господин ожидает в карете, — произнёс Бенедар, заметив мою затянувшуюся паузу у двери.
Я кивком поблагодарила и направилась к экипажу. Мне почтительно помогли взобраться.
Дарион уже ждал меня и сидел напротив, в таком же белоснежном одеянии. Белые свободные брюки и рубашка с круглым воротником мягко струились вдоль его стройной фигуры, доходя, судя по всему, до колен; швы и края были оторочены той самой нитью, что была фирменным знаком дома Спирск. Накидка покоилась на сиденье рядом.
Я откинула ткань с лица, снова открыв его взгляду.
Мы тронулись, и за окном поплыл летний пейзаж.
— Как мне следует себя вести? — решилась я нарушить тягостное молчание. Не то чтобы я не знала — в конце концов, мне заранее вручили пристранный перечень правил. Вряд ли кто-то мог винить их в этой мере, особенно после моей выходки с пирожным перед наследным принцем. Однако мне отчаянно хотелось, чтобы он поговорил со мной. О чём угодно.
— Я отправил тебе пере...
— Видела, — резко перебила я, не отрывая от него изучающего взгляда. Но он упрямо продолжал смотреть в окно.
— Знаешь, в храм стоит входить с лёгким сердцем. У тебя есть шанс высказать мне всё.
— Тогда тебе и предстоит ступить туда с грузом услышанного.
Он наконец повернулся ко мне. В его лице было нечто неуловимое, что я не могла понять. Он умело скрывал свои чувства.
Меня поражало, с какой лёгкостью люди становятся чужими. Ещё совсем недавно мы могли часами спорить о пустяках и смеяться до слёз. Между нами порхала лёгкость, и мы казались друг другу самыми близкими друзьями, что пройдут еще многое. А сейчас мы сидели в двух шагах, и все же между нами выросла бездна. Я видела отражённую боль в его синих глазах, и мне было невыносимо из-за этого. Понимания, что всему виной я. Видеть его таким правда неприятно.
Он хотел оставить меня рядом, а я, словно капризный ребёнок, воротила носом.
Любая другая на моём месте мечтала бы оказаться под защитой дома Спирск, под крылом молодого графа...
— Дарион, ничего не изменится... Всё просто... Я начну свой путь.
Его взгляд мгновенно ожесточился, и в глубине зрачков, казалось, вспыхнуло то самое синее пламя, что он так тщательно сдерживал. Я сглотнула.
— Изменится, Протея. Изменится всё. Будь уверена в этом. Только тебе кажется, что с твоим уходом мир останется прежним!
Экипаж резко подбросило на ухабе, и меня бросило к нему. Сильные руки Дариона поймали меня, и уткнулась в его крепкую грудью. Вдохнула, по привычке втянув носом воздух, и с облегчением поняла, что не ушиблась.
От него пахло лесом и чем-то цветочным — странное, нарочитое сочетание, словно он пытался скрыть свой истинный, знакомый до боли аромат. Он сменил мыло, и на моих губах сама собой возникла грустная улыбка — я больше не буду узнавать этот запах.
Я подняла голову.
— Мой мир изменится, Тея...
Его пальцы нежно коснулись моего лица, убирая выбившуюся прядь за ухо. Лишь он один мог позволить себе такую интимную ласку, и лишь для него одного я позволяла ей случиться.
А не эгоистка ли я? — мелькнула мысль. И да, эгоистка. Но разве он поступил иначе? Мы — два эгоиста, упрямо державшиеся за свои желания, которые, увы, разошлись.
— Мне жаль, — прошептала я. Мне было жаль нас обоих, жаль того, во что мы превратились.
— Тея.
Он крепко прижал меня к себе, обвив рукой талию. Не в силах и не желая сопротивляться, я прижалась к нему, обхватив его сильные плечи.
Я чувствовала, как он глубоко вдыхал мой запах, словно пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда. Словно впитывал моё тепло в последний раз.
— Я ведь...
Карета снова резко остановилась, не дав ему договорить, и нам пришлось разомкнуть объятия, с горечью осознавая, что следующей возможности уже, возможно, не будет.
Я поправила вуаль и скрыла лицо, успев в последний раз бросить взгляд на его черты, прежде чем они скрылись за белой полупрозрачной тканью.
Призрак его печальных глаз будет преследовать меня ещё очень долго.
Нас встретила ясная, безоблачная погода. Над головой простиралась синева, чистая и бездонная. Вокруг раскинулся ухоженный газон, а вдали темнели островерхие кроны леса. Храм находился на окраине города.
За храмом виднелось небольшое ограждение из ровно подстриженных кустов, за ним начиналась небольшая аллея, ведущая к первым жилым домам.
Дети бегали вокруг храма, запуская в воздух бумажных журавликов. Их белые рубашки из грубой ткани — точно такой же, какую носили у нас в приюте, — выдали во мне их происхождение: это была местная детвора.
Я смотрела на них с привычным пренебрежением, но где-то глубоко внутри ноющей тяжестью отозвались воспоминания о доме. Я сама не понимала, почему вдруг так остро скучала по приюту, по маме, по тёте Сейе...
Дарион положил руку мне на плечо, мягко привлекая внимание. Одним коротким кивком он указал в сторону входа. В ответ кивнула и последовала к толпе остальных гостей, но краем глаза продолжала наблюдать за детьми.
Сам храм был поистине огромным. Его золочёные шпили устремлялись в небеса, а дневной свет играл в разноцветных стёклах мозаики, украшавшей высокие окна.
Приглашённые были в похожих одеяниях. Вся эта светлая масса людей казалась инородным пятном на фоне древних камней, грубо нарушая умиротворённую атмосферу святилища. У входа нас встречал Святой. Мужчина лет пятидесяти с головы до ног был укрыт белой тканью. Лишь подойдя поближе, я заметила на его груди тонкую цепочку с серебряной розой. Да и сама его одежда была асшита вшитыми серыми лентами, складывавшимися в строгий узор.
Гости кланялись, нашептывая слова благословений. Когда подошла наша очередь, мы склонили головы.
— Святая Богиня Марга благословит нас...
— Да благословит Святая.
Мы поднялись. На его лице играла добродушная улыбка, а глаза смотрели с таким простодушием, что напоминали взгляд преданного щенка.
— Проходите, располагайтесь.
Мы последовали за остальными. Пространство сменилось: нас встретил пропитанный сыростью воздух и полумрак высокого коридора, где свет едва пробивался через узкие, похожие на бойницы, окна под самым сводом. Шаги моих каблуков гулко раздавались внутри этого каменного ущелья, отдаваясь эхом от грубо отполированных стен, на которых проступали старые, почти стёртые временем фрески с ликами мирных людей. Это пространство шло вразрез с моими ожиданиями. До сих пор мне казалось, что святые места должны быть наполнены светом и воздухом, а не погружать в сырой полумрак.
Пройдя чуть дальше, мы оказались в зале с высоким расписным потолком. Сводчатый потолок был украшен росписью: дневные облака плавно перетекали в ночное звёздное небо. Ряды гладких колонн, пустые стены без излишеств. В центре выстроились скамьи, уходящие вглубь зала. Они были вырезаны из тёмного, почти чёрного дерева и казались инородным телом на фоне светлого мрамора, напоминая ряд молчаливых стражников.
И только впереди я заметила её — одинокую мраморную фигуру на огромном, пустом пьедестале, до которого от пола вели три широкие, но низкие ступени, похожие на алтарные. На нем возвышалась сама Богиня Марга. Двухметровая мраморная девочка, совсем юная, придерживала у лица ленту, скрывая свои глаза. Волосы, спутанные ниспадали на плечи. Простое платье скрывало её ноги, а его подол был усыпан каменными цветами.
Так увлеклась, что и не заметила, как на себе ощутила чей-то пристальный, изучающий взгляд. Ощущение было неприятным, будто невидимая нить скользнула по коже. Возможно, моё растерянное поведение и любопытство выдавало во мне чужачку. Ведь прежде мне не доводилось посещать столь величественные места, да и в нашем поселке ничего подобного не водилось — только маленькая заброшенная обитель, где можно было помолиться в тишине да принести скромные угощения в надежде на милость.
Мы, как и полагалось по статусу Дариона, расположились на передних скамьях.
Люди продолжали прибывать, поспешно занимая свободные места.
Вскоре стало казаться, что народу набилось так много, что яблоку негде было упасть. Лёгкая музыка заполнила зал — незатейливая, но удивительно гармонирующая с атмосферой этого места. Звук лился со стороны опорной плиты у ног Богини, и я была уверена, что позади неё находилась скрытая ниша, уходящая вглубь под основание зала, пряча от нас самих музыкантов и тем самым создавая ощущение объемного, глубокого звучания. И в этом эхе струны касались самых потаённых и светлых струн души.
Святой, известный также как Хранитель Святых, что встречал нас у входа, ступил на платформу и, благостно подняв лицо кверху, раскинул руки в стороны. Свет из окон за его спиной падал ему за спину, делая его силуэт почти божественным. Люди вокруг восхищённо ахали, по-видимому, только я вижу лишь хорошо отрепетированное шоу, а не сакральный обряд, сокрытый от посторонних.
Погружённая в отдалённую, тихую музыку, я почти не замечала разворачивающегося вокруг пышного представления.
Возможно, это был грех, но зрелище не впечатлило меня так, как того, видимо, желали. Зато окружающие ловили каждое движение Святого с нескрываемым упоением, впитывая в себя каждое его слово.
— ...Сегодня, в сей благочестивый день, происходит величайшее событие за последнее столетие! Богиня... — он повернулся к статуе и, на мгновение почтительно преклонив голову, продолжил, — снизошла до нас и возжелала говорить! И сегодня — тот самый день, что мы именуем Восхождением! Восхождением к богине, дабы принять послание для нас, смертных и грешных душ!
Всё моё тело вдруг похолодело и замерло. Об этом обряде мне когда-то, очень давно, читал отец.
Я знала — он был жесток и вёл к гибели невинных, но другого пути, увы, люди для себя не нашли. «Когда маленькие души воззвали о помощи, явился сияющий лик, и снизошла девочка. И в обмен на исполнение их просьб они должны отдать самое ценное… себя».
Я до сих пор помнила, как не могла понять: почему даже в мирное время кто-то может так отчаянно жаждать говорить с теми, кого нет, строя целые ритуалы на детских сказках? Теперь же, когда та самая сказка, пугавшая меня в детстве, готова была стать явью, по коже побежали ледяные мурашки. Я успела убедиться, что многое в книгах — даже в учебниках по истории — со временем искажается. Но я всё ещё цеплялась за слабую надежду, заставляя себя вслушиваться в его речь.
Я посмотрела на Дариона: его челюсть была напряжена так, что выступили желваки. Он разделял мои чувства. И, судя по бледным и растерянным лицам вокруг, никто из присутствующих не ожидал, что именно это станет главным событием сегодняшнего визита в храм.
Богиня была юна и благочестива душой. Полагали, что связаться с Маргой могли лишь столь же непорочные сердца, и лишь одни существа подходили для этого. Дети.
Желание Богини явиться обычным смертным было настолько редким явлением, что в книгах его давно стали относить к легендам. И всё же сейчас, сидя в первых рядах, я наблюдала, как из боковой двери ровной, безмолвной колонной выходят маленькие фигурки. Лица детей были скрыты глубокими капюшонами белых плащей, которые не оставляли ни единого просвета, ни клочка открытой кожи.
Их было около пяти, и все примерно одного роста, едва доходившие мне до груди.
— О боги... — прошептала я, отказываясь верить, что это действительно происходит. Последний проблеск надежды во мне угас.
Даже простая дань уважения храму и жертве Марги обернулась кошмаром.
Они поднялись на возвышение и встали позади странно довольного Святого, выстроившись в безжизненный ряд.
Они были так послушны, что становилось жутко. Их покорность леденила душу.
Неужели их целенаправленно готовили к этому? Через что пришлось пройти этим детям, чтобы безропотно принять свою участь — смерть?
Моя нижняя губа задрожала. Я беспомощно обвела взглядом окружающие лица, и сердце во мне безнадёжно упало.
На лицах аристократии застыли отчуждённые, почти отстранённые выражения. Как и полагалось вести себя в таких случаях, они напоминали марионеток — с пустыми, безжизненными глазами, точь-в-точь как эти дети.
Они смирились со своей судьбой. Это смирение...
— Они отдадут свои души во благо человечеству и всему миру!
«Прямиком в цепкие костлявые руки самой матушки-смерти», — мысленно дополнила я.
Пальцы судорожно сжали шелковую ткань. В наше время подобное не должно было случаться... Ни с кем. И уж тем более не с детьми.
— Обряд пройдёт в этом зале сегодня, когда солнце достигнет зенита в сердцевине нашего купола!
Я механически посмотрела на потолок и заметила круглое стеклянное отверстие в самом его центре; в нём медленно проплывало ясное небо.
Внутри всё сжалось. Мой разум отказывался принимать происходящее.
— А сейчас прошу пройти в нашу трапезную, где вы сможете подкрепиться и по желанию отдохнуть. Комнаты подготовлены.
— Дарион, — тихо окликнула я, приблизившись и скользнув взглядом по окружающей толпе.
Он смотрел вперёд, погружённый в свои мысли, и не обращал ни на что внимания. Гул голосов заполнил комнату.
Повсюду были расставлены круглые столики, похожие на те, что стояли в гостиных поместья Спирск — те самые, на которых обычно красовались массивные вазы, доверху наполненные садовыми цветами. Белые хлопковые скатерти и небольшие стеклянные вазочки с тремя белыми цветками украшали их. На каждом стояли тарелки с фруктами, закусками из хлеба, масла и сыра, и напитки, которые, как выяснилось, оказались морсом.
— Дарион! — позвала я громче и дёрнула его за рукав. Его удивлённые глаза скользнули ко мне.
— Да?
— Я хотела поговорить, — и, многозначительно окинув взглядом толпу, дала понять, что разговор не для посторонних ушей. Он кивнул и, взяв меня под руку, повёл в сторону выхода.
— Ох, молодой господин Спирск! — донесся до нас голос. Широкая спина Дариона мгновенно напряглась. Я не видела человека, но голос был знаком, и я мгновенно узнала его — виновника мучивших меня последний час неприятных чувств.
— Приветствую, Святой, — ледяно произнёс Дарион. Я нервно шагнула вперёд, случайно задев плечом какого-то мужчину. Но тот не отреагировал — в этой переполненной комнате подобное считалось обычным делом, и все терпели друг друга лишь из приличия и уважения к месту.
— Пока они верят, что мы — единственные посредники между ними и богиней, наша власть непоколебима. Их страх перед возвращением тьмы заставляет их закрывать глаза на всё… Великое писание учит нас этому. Ваша юная спутница, кажется, не вполне осознаёт, в каком великом месте мы находимся, — проговорил он, не сводя с меня прищуренного взгляда. Но больше всего напугала меня его демонстративная улыбка — натянутая и неестественная. Ни я, ни Дарион не стали отвечать, и это не скрылось от святого отец. Но я неотрывно продолжала смотреть на него, выискивая скрытый смысл в его словах.
— Мне приятно ваше общество, но позвольте поинтересоваться, чем мы обязаны вам? — вежливо, но с отстраненной формальностью начал Дарион, полностью переключив внимание мужчины на себя.
— Вы очень вежливы, юный граф. Я хотел обсудить с вами некоторые вопросы, если позволите? — Искусственная улыбка продолжала сквозить на его морщинистом лице, точно маска, которую надевают, когда хотят что-то получить. Дарион метнул на меня взгляд, и я поняла, что он разрывается между долгом и желанием остаться со мной.
Это его обязанность, — промелькнуло у меня в голове. Ему ещё здесь жить, работать… Нельзя портить отношения из-за меня.
— Всё в порядке, — тихо успокоила я его.— Я подожду у нашего столика, — добавила я и, не дожидаясь ответа, отпустила его руку и направилась обратно, ощущая на спине тяжёлый взгляд.
Я знала, он хотел, чтобы я присутствовала при разговоре в качестве компаньонки. Но мне была неприятна сама мысль находиться рядом с этим Святым. Он был готов предать детские души земле, а я... а я не могла с этим смириться.
Я собиралась подождать Дариона у столика, что нам так щедро выделили, но мысль пробираться через весь зал, сквозь гомон и толпу... Я ещё раз скользнула взглядом по присутствующим, и в голове сама собой всплыла картинка: я извиняюсь, расталкиваю локтями чужие плечи, пробиваюсь к центру... Желание быть здесь исчезло в мгновение ока. Найдя укромный уголок, я устроилась на мягком стуле, обитом, на удивление, тёмной замшей — судя по виду, не из простых.
В толпе ловились обрывки фраз: «...мой дед рассказывал, как его деду после той битвы выживали, питаясь кореньями...» и «...не нам судить древние обряды, они даровали нам этот мирный век».
Люди беззаботно разговаривали. Казалось, ничто не могло нарушить их спокойствия, и лишь я чувствовала себя чужой. Впрочем, так оно отчасти и было. Я не принадлежала к их миру — в моих жилах не текла кровь аристократии, моя семья не вела родословную от великих предков. И я не была готова примириться с этим.
Я отдернула тюль и выглянула в окно. Солнце неумолимо приближало роковой час. Тот час, который я никогда не прощу себе, если позволю случиться непоправимому.
«Жизнь может быть безжалостна...»
Вспомнились мне слова отца. И вдруг, откуда-то из самой глубины, во мне поднялся незнакомый прежде внутренний стержень, а с ним — странная, тихая уверенность.
...Я не прощу себя, не сделав ничего...
Ноги сами понесли меня прочь из душной комнаты, мимо безразличных лиц и приглушённых бесед, пока я не упёрлась в глухую дверь в нише коридора. Отчаянный рывок — и я очутилась у подножия узкой спиральной лестницы, уходящей вверх в полную темноту. Ступеньки казались бесконечными, опасно узкими с одной стороны и нависающими над глубоким провалом в центре спирали с другой. Сердце бешено колотилось, но, прислушавшись к себе, я твёрдо шагнула вверх.
«…Он выживает там, где другие гибнут. Символ силы, которая прячется в самых хрупких на вид созданиях. Как и ты, моя девочка. В тебе есть эта сила…»
Дыхание сбилось. Уже на третьем витке. Но мысль о детях гнала вперёд. Не давала остановиться. Цеплялась правой рукой за холодный камень. Придерживала левой — скользящие подолы. Только бы не запнуться в этой кромешной тьме.
— Фух... — вырвалось у меня, когда я решила остановиться и отдышаться. Сорвав надоедливую ткань с лица, я впустила гуляющий по шахте сквозняк. Лицо обдало освежающей прохладой. По ногам прошла предательская дрожь, и я бессильно сползла по стене.
Сколько я уже поднималась? И как высоко забралась? Было бы досадно, если я выбрала не то направление... Нет, это не будет иметь значения, если я выведу детей. Совсем не важно. Главное — найти их до...
— Тебе стоит поторопиться, — совершенно неожиданно прозвучал надо мной детский голос.
Взгляд скользнул по каменным ступеням к незнакомке: по белому платью — от совсем босых ног и всё выше, к длинным светлым волосам с белой ленточкой на шее, к неестественно белоснежной коже и большим ярко-зелёным глазам, горящим слишком взрослым, слишком глубоким блеском для ребёнка. Маленькая и хрупкая фигура, окружённая уже знакомым сиянием. Оно струилось в воздухе, словно пыльца.
От неожиданности я поперхнулась и закашлялась. Казалось, я готова была выкашлять лёгкие, но всё равно не поверила бы своим глазам.
Персонаж сказок и фресок стоял передо мной.
Я украдкой взглянула на неё, пытаясь понять, не игра ли это моего сознания. Но нет, девочка стояла на месте, беззвучно похлопывая ресницами.
— Вы... очень похожи на изваяние в главном зале...
Всего лишь очень похожая на неё девочка, прислужница храма. Нужно придумать оправдание моему нахождению здесь. Вряд ли сюда пускают кого попало.
Ее глаза, цвета утренней зелени после рассвета, скользнули по мне и замерли на моем лице. Она пристально всматривалась в мои черты долгие, тягучие секунды, и это был взгляд не маленькой девочки — а пристальный, изучающий, почти что сканирующий взгляд взрослого, много повидавшего человека.
— Интересно... — тихо сорвалось с её губ.
А я чувствовала себя словно диковинный зверёк в клетке, выставленный на всеобщее обозрение.
— Мне, то есть... я потерялась и... — я смущённо закусила губу, понимая, как нелепо звучат мои оправдания. Я сжала руку в кулак и решила просто идти вперёд, отбросив и стыд, и глупые попытки что-либо объяснить.
Я встала и начала подниматься по лестнице, приближаясь к ней всё ближе. Её сияние, которое я поначалу приняла за отсвет из окна, лишь ярче подчеркивало её силуэт на фоне серой стены. Да, точно такое же свечение я видела в конюшне... Она не человек. Её фигура была едва уловимо размыта, будто сквозь лёгкую дымку.
— Кто вы? — в растерянности замерла я.
— Кто я? Хм... — она задумчиво подставила ладонь, и частичка сияния, кружащая в воздухе, послушно опустилась на неё. У меня это чудо растворялось, как снежинка, а в её руке оно сияло ещё ярче, перекатываясь, словно живая жемчужина.
— Мое имя произносят так часто, что, имей я желание его забыть, у меня бы не получилось...