Темная. Зов Сумрака.

Глава 17.

С отцом я не боялась мира. Мне всегда казалось, что я под его защитой, и он настойчиво внушал мне это. Внушал, что он рядом, что мне не стоит ничего бояться. Выставлял окружающий мир в добрых красках. И в меру своего маленького опыта и слепой, абсолютной веры в него я ни на секунду не сомневалась. Он не заставлял меня в нём сомневаться, оказываясь всегда где-то поблизости.

«— Протея, что случилось?» — Он незаметно подсел рядом, пока я тихо хлюпала носом, но после его слов слёзы снова потекли ручьём. Он прижал меня к себе, аккуратно усадив моё маленькое тельце на колени. Его сердце — ровный, гулкий стук под щекой — успокаивало и дарило чувство безопасности.

«— Они... они...» — я пыталась рассказать, но слова застревали в горле, оставаясь внутри. — Они сказали, что я не могу играть с ними, потому что не похожа на них...

Он шептал мне слова поддержки и говорил, что я просто особенная. Что это — другое.

Пока... пока он не оставил меня. Сам или под давлением — не знаю. Однако внутри меня застыла, кристаллизовалась обида.

«Он жив».

Услышав эти слова от Марга, я помню, как меня окатило дрожью. Холодной, словно меня сбросили в прорубь в самый разгар зимы. Я была уверена, он ещё ходит по этой земле, но мне так хотелось услышать это от кого-нибудь. Просто чтобы не усомниться окончательно в себе ...и в нём.

И она дала мне это. Дала мне заветные и желанные слова, что я ждала от матери, а получила от едва знакомого существа.

И всё же я держала в себе колючий, плотный сгусток обиды на него. Он не оставил подсказок, ни одного намёка на то, что он просто дышит со мной одним воздухом.

Всё время без него я жила, страшась признаться себе, что я — наполовину сирота. Как одержимая, внушая себе обратное. Я была так беззащитна, я чувствовала себя уязвимой.

Сейчас мне не нужна была защита. В какой момент я начала осознавать, что могу дышать сама? Не вспомню. Но мне открылось одно: я способна стать для себя тем, кем стал для меня Дарион. Я была готова снять с него этот груз ответственности за мою жизнь.

Эта неизвестная сила... я не могла прочувствовать её, но уже с уверенностью могла сказать: она есть.

Что я такое?

— Прошу прощения, — произнесла я с растерянностью в голосе. Его глаза были устремлены куда-то в область моей груди, словно он пытался что-то увидеть или почувствовать, что недоступно обычному зрению. Пока он сосредоточенно хмурил брови, я силилась сковать дрожь в руках. Даже после адской тренировки с Зунканом я не ощущала подобного: эта дрожь шла из самой глубины, откуда-то из-под рёбер. Я чувствовала, как по позвоночнику медленно, неотвратимо стекает холодная капля пота. Как тяжело дышать в туго затянутом корсете! В какой-то момент я поймала себя на мысли, что не могу вздохнуть полной грудью — воздух обрывался, не доходя до лёгких. А под многослойной юбкой, в духоте, тело покрылось липкой испариной. Ткань прилипла к ногам, тяжёлая и невыносимая.

Его голубые глаза были устремлены куда-то сквозь меня. Или на то, что за мной. В воздухе между нами словно заколебалось густое марево от раскалённых камней, искажая очертания его плеч, делая синеву его глаз невыносимо яркой и чуждой. От этого взгляда мне стало физически не по себе. Кожа на запястьях заныла.

— Тебе нельзя на аудиенцию, — твёрдо произнёс парень, покусывая нижнюю губу. Я непонимающе посмотрела на него. Он напряжённо встретил мой взгляд.

— Тебе нельзя... Святая Марга, почему именно сейчас?! — с силой ударил он кулаком по бархатной обивке стены, и я вздрогнула. Никогда раньше я не видела на его лице столько сырых, неотёсанных эмоций. Он был готов разнести всё вокруг, и его радужки лишь ярче полыхнули в слегка затемнённом экипаже. Я виновато опустила глаза. Медленно, но я улавливала суть проблемы, на которую так ярко отреагировал Дарион. Во мне пробудилось то, о чём пока не должны знать. И если ещё вчера признаков не было — то сегодня, видимо, любой маг мог учуять мои силы. Все, кроме меня. В этом и была особая ирония — быть последней, кто узнает правду о себе.

Он взмёл руками и вцепился в свои светлые волосы, нарушив их идеальный порядок. Его туфли с каблуками ритмично постукивали по полу, вбивая в тишину напряжённый, беспокойный такт.

И странно — моя собственная буря внутри начала стихать, поглощаемая его паникой. Ужас за себя, острый и леденящий, сменился острой, почти физической болью за него. Видеть его — всегда собранного, непоколебимого Дариона — в таком состоянии было невыносимее, чем бояться за себя.

Это отвлечение стало спасением. Пока я фокусировалась на его дрожащих руках, на судорожном дыхании, моё собственное сердцебиение начало замедляться. Не потому что страх ушёл, а потому что его вытеснила навязчивая, жгучая потребность — не дать ему сломаться.

И тогда рука — ещё не уверенная, но уже твёрдая — сама потянулась к его голове. Я осторожно коснулась виска, а затем погрузила пальцы в мягкие волосы у затылка. С каждым медленным, ритмичным движением ладони остатки моей паники оседали, как пыль, превращаясь в густую, тягучую нежность. Пальцы сами вплетались в пряди, пропуская через них шелковистые, пахнущие лесом и чем-то неуловимо родным локоны. Этот запах был моим якорем. Я хотела успокоить его, как это делает он для меня.

Я наблюдала, как Дарион делает глубокий, собирающий вдох, как его спина расправляется, а сгорбленная фигура выпрямляется. Для двух близких людей не всегда нужны слова, если обоим комфортно в тишине.

Это было чудесное зрелище — видеть, как радужка его синих глаз возвращается к своему естественному, глубокому оттенку. Хотя мне и нравилось опасное сияние его разгневанных глаз, обычные были мне ближе. Он посмотрел на меня с благодарностью, его холодная ладонь коснулась моей, остановив поглаживания, и прижал её к своей щеке, шумно вдыхая аромат моей кожи. Моё сердце забилось в унисон с его, наполняясь исходящим от него теплом. Мне захотелось продлить этот момент, оставаться с ним здесь, в нашем шатком уединении, и наслаждаться близостью.