Темная. Зов Сумрака.

Глава 20.

Под ногами приятно похрустывал сухой, слежавшийся снег, и этот звук был единственным, что нарушало всепоглощающую тишину. Я внимательно прислушивалась к звукам окружающего мира — вернее, к их отсутствию. Ветви голых, тёмных, словно скрюченных пальцев, деревьев качались под порывами колючего зимнего ветра, их танцующие тени ложились на белизну. Для ночи было неестественно светло: низкое свинцовое небо само светилось холодным, пепельным сиянием, и редкие снежинки парили в застывшем воздухе, покачиваясь из стороны в сторону, не спеша достичь земли.

Медленно перебирая ногами, с любопытством рассматривая окрестности. Этот пейзаж был мне знаком с детства, но сейчас он казался чужим, вымершим, будто вырезанным из серой бумаги. За склонами гор, виднелись острые, тёмные пики елового леса, напоминавшие зубчатый частокол, ограждающий мир от меня.

Я выдохнула, и белое густое облачко пара растаяло в воздухе. Шмыгнув носом, я постаралась укутаться сильнее в тонкую куртку, пытаясь поймать остатки тепла, что, словно предатели, готовы были ускользнуть сквозь каждую дырочку ткани. Мои пальцы уже давно потеряли чувствительность, а подаренная соседями из жалости курточка, весьма потрёпанная и совсем не подходящая для суровых зим нашего региона, не согревала, а лишь чуть сдерживала ледяное дыхание ветра.

Оставив за спиной свою прежнюю жизнь. Оборачиваться было тяжело, но напоследок всё же обернулась. С этой высоты моя деревня казалась скоплением серых спичечных коробков, а тропинка к нашему дому — тонкой царапиной на снегу. Где-то под сердцем крутилось ощущение обиды вперемешку с горьким облегчением. Теперь всё закончилось. Я смогу начать всё сначала. «Снова и снова», — твердила я себе, и только эта настойчивая мысль придавала мне сил идти дальше, невзирая на холод, пронизывающий до костей.

Желание почувствовать себя ребенком, а не забитым зверьком, образ которого годами лепили для меня те, кто должен был дарить любовь.

Я буду жить и обязательно стану счастливой и точно не повторю путь своей матери и отца, что готовы были продать души за лишнюю бутылку вонючей, терпкой жидкости. Вид их, распростёртых на грязном полу среди моря пустых бутылок, старого тряпья и вони немытых тел, навсегда врезался в память как символ жалкого падения.

Участвовать в этом не хочу, видеть не хочу, терпеть не хочу… Я лишь хотела одного — их любви. Полного присутствия в моей жизни и знания, что желанна.

«Да если бы не твой отец, тебя бы вообще не было!» — прорезало сознание как раскалённой иглой.

«От тебя одни проблемы!»

«Да ты хоть знаешь, как сложно с тобой? Лучше бы ты не появлялась…»

Я не буду такой, как ты! Жалкой, опустившейся тварью, не знающей жизни без дурманящего дна рюмки. Ты не сломала меня.

Мама…

«Пожалуйста! Относитесь к ним хорошо и не смейте обижать наших новеньких!» — кричала полная, краснощёкая женщина в ярком, цветистом платье, стараясь перекрыть радостные, нестройные возгласы детей, которые бурно облепили нас, словно пчёлы новый улей.

Дети из приюта с неуёмными улыбками кружились вокруг, стремясь завести новых друзей. Большинство из нас смущённо ежились под этим напором, но я лишь устало вздохнула, терпеливо ожидая, когда нас наконец распределят по комнатам, где я смогу найти укромный уголок, прижать колени к груди и замкнуться в долгожданной тишине…

Среди мельтешения светлых голов я вдруг заметила чёрные, вьющиеся кудряшки, тёмный локон в этом светлом море. Не знаю, что меня так привлекло, но под всеобщий гомон я, словно против течения, пробралась сквозь толпу. Она вытолкнула меня на тихую, затенённую сторону комнаты, где на старом диване с протёртой обивкой, спокойно покачивая ногами, сидела девочка примерно моего возраста.

Она смотрела на меня сквозь толпу, с холодным, изучающим безразличием, что было так не свойственно детям. Но что действительно выделяло её из общего шума — это чёрные, как вороново крыло волосы и серые глаза. Они были цвета зимнего неба в ту последнюю ночь — тусклые, глубокие, полные тихой печали. В них я увидела отражение себя.

Отстранённая от остальных, она не была похожа на ребёнка. В ней всё — от гордой посадки головы до скрещённых на коленях рук — выдавало взрослого, уставшего от мира человека.

— Привет! — выдохнула я, собравшись с духом и решившись подойти ближе. Она перестала покачивать ногами, и в её глазах промелькнул быстрый, как вспышка, блеск осознания, словно она вернулась из далёкого путешествия. Её большие, бездонные глаза и это ощущение встречи взглядов — острого, чистого, пронизывающего — я запомню навсегда.

Мне показалось, что я встретила самого необычного человека, настоящего персонажа из тайной книги, которую я всегда мечтала прочесть. Я забыла, как дышать; её взгляд казалось, проникал сквозь кожу, сквозь кости, прямо в самую сокровенную, дрожащую душу.

— Привет, я Алексия, — прошептала я, протянув свою холодную и дрожащую ладошку. И как же невыразимо приятно и важно было ощутить, как её холодные, тонкие пальчики пожали мои в ответ!

* * * *

Вновь окутанная густым, сладковато-пряным ароматом роз, я осторожно ступала по отполированным временем каменным плитам, направляясь к открытой пристройке-оранжерее, где мы с Говордом обычно проводили время. Однако его нигде не было видно — ни в самой зелёной, залитой мягким светом пристройке, ни в его любимом садике за аркой. Он словно обиженно скрылся, растворившись в воздухе, не оставив даже намёка на своё присутствие.

Возможно, так и было. Я давно не приходила сюда, но это не было моим осознанным выбором. Вихрь событий унёс меня прочь, и я не могла ему сопротивляться. И всё же я снова здесь спустя столько времени, но теперь его нет. Это было непохоже на Духа, обитающего здесь. Он был прямым, порой капризным, но никак не обидчивым. И его сад… Без его незримой, заботливой ухватки он бы не цвел таким ослепительным, дурманящим благоуханием.

Я устроилась на холодных каменных ступеньках, ощутив ледяной укол сквозь ткань платья, и спрятала лицо в коленях.