Темная. Зов Сумрака.

ЭПИЛОГ.

Мир был прекрасен, только когда на её лице сияла улыбка, когда щёки заливались румянцем, а в глазах танцевали озорные огоньки.

Я помнил каждую её черту. Помнил, как хмурилась её переносица, и как лучиками сходились у уголков глаз крошечные морщинки. Помнил манеру движений — стремительную, лёгкую, будто она и правда парила над землёй.

Она обожала танцевать на кухне ранним летним утром. Под ту самую мелодию, что лилась из подаренной мной шкатулки, сливаясь с тихим напевом её голоса.

А ещё она закусывала верхнюю губу, когда боль пересиливала, когда отчаяние подступало к горлу и она пыталась скрыть дрожь.

Эта девушка была единственной в моих глазах. Особенной. И я видел только её. Я мечтал каждое утро просыпаться рядом, наблюдать, как она морщит сонное личико, как дёргает носом, если провести по нему пальцем.

Она казалась существом из сказки.

И её у меня забрали. Как и всё остальное.

Я был лишён всего.

Лишён жизни, которую знал.

Лишён статуса, положения, семьи.

Я думал, наконец обрёл своё, по-настоящему ценное, дорогое… И это они посмели отнять.

Деревня полыхала. Языки пламени жадно пожирали брёвна, чёрный дым застилал небо. Крики, что ещё недавно разрывали воздух, уже стихли — там, в глубине этого ада.

Я жалел, что отпустил её в тот день. Жалел, что проигнорировал сжимающую горло тревогу утром, когда она, целуя меня на прощание, шептала пожелание удачи.

В смерти всех этих людей был виновен только один человек…

«Раз, два… Время тихнет».

Детский голосок, тонкий и звонкий, прорезал гнетущую тишину. Тихое шуршание маленьких босых ножек — шлеп, хлюп — нарушало мертвую тишь, будто капли, падающие в бездонный колодец. Они хлюпали по холодным плитам, по залитой густой, тёмной жидкостью, вязкой, как смола. Каждый шаг отдавался липким эхом в пустоте.

«Три, четыре… Двери скрыты».

Хрупкая фигурка, затерявшаяся в этом царстве смерти, прижимала к груди потрёпанную игрушку — плюшевого зайца с одним ухом. Пальчики, бледные и дрожащие, нервно теребили его шершавый, выцветший бок, выискивая в нём призрачное утешение. В глазах, широко раскрытых, отражался не детский испуг, а пустота — та самая, что царила вокруг.

«Пять, шесть… Свет темнеет».

Девочка завернула за угол, и её тёмное, простенькое платье слилось с полумраком, стало его частью. Она была тенью среди теней, маленьким призраком в лабиринте смерти. Отблески откуда-то падавшего света скользили по её бледным щекам, подчёркивая синеву под глазами — синеву подавленных слёз.

«Семь, восемь… Тьма голодной пастью воет».

Она замерла, почувствовав, как холодный мурашек прополз по спине. Полная луна, бледная и равнодушная, пробивалась сквозь запылённые, заляпанные витражи окон, бросая на пол длинные, искажённые тени от неподвижных фигур. Её ясные серые глаза, словно два осколка льда, осветили то, что ждало впереди — и она увидела весь ужас, весь масштаб непоправимого.

«Девять, десять… Охотник выходит за тобою».

Голос потерял последние остатки звонкости, стих до полушёпота, до едва слышного выдоха, за которым таилась бездна отчаяния. Игрушка, за которую она так цеплялась всё это время, выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно упала в тёмную, уже загустевшую лужу, исчезнув в ней без следа.

«…Смерть накроет с головой. Если найден будешь ты».

Она закончила считалку, этот древний, инстинктивный ритуал защиты, и шагнула вглубь зала. Шагнула прямо в пасть чудовища.

Перед ней открылся ад, застывший в немой крике.

Она увидела тела. Не просто тела — а груды, нагромождения человеческих форм, разбросанных в немых, нелепых, почти циничных позах. Солдаты в расстёгнутых мундирах, лишившиеся голов; их конечности были скрючены, будто в последней, бессильной судороге, пальцы впились в собственные раны или в пустоту. В дальнем углу, среди обломков мебели, её взгляд скользнул по чему-то тёмному и волосатому, бесформенному, похожему на мяч, от которого шёл короткий, аккуратный след… Она отвела глаза, не желая понимать.

Аккуратно, с противоестественной для ребёнка осторожностью, она переступила через одну из безжизненных фигур, и её сердце ёкнуло, остановившись на мгновение. Среди груды тел, под другим, в неестественном объятии, она узнала знакомое лицо.

Тёмные, всегда аккуратно уложенные волосы женщины были пропитаны чем-то липким, лишь кое-где поблёскивая угольно-чёрным под призрачным светом луны. Они растрепались, слипшись в страшные пряди. На её лице, обычно мягком и добром, застыла гримаса немого, окаменевшего ужаса — рот полуоткрыт, будто застыл на последнем вопле, брови вздёрнуты к вискам. А глаза… глаза, похожие на потускневший, треснувший хрусталь, смотрели в пустоту расписного потолка, не видя его. Видимо, она взывала к Богу в последний миг, — промелькнула у девочки отстранённая, почти посторонняя мысль, будто она читала строки из страшной книги. Эта женщина… она всегда была добра к ней. Подкармливала украдкой сладостями, поправляла платьице, гладила по голове… Жаль. Просто жаль.

Слева, у колонны, тела были навалены друг на друга, словно дрова для огромного, несостоявшегося костра. Весь пол, весь этот огромный бальный зал, был залит уже загустевшей жидкостью, от которой исходил тяжёлый, сладковато-медный, тошнотворный запах — запах ржавчины и увядших цветов. Девочка шла, словно во сне, ноги двигались сами, разум цеплялся за считалку, за образ плюшевого зайца, за что угодно, лишь бы не полностью осознать масштаб катастрофы, не сойти с ума здесь и сейчас.

И тут её взгляд, скользящий по этому морю смерти, зацепился за что-то в темноте, у дальнего окна. Что-то знакомое. Что-то, что потянуло её, как магнит. Она медленно, с преувеличенной осторожностью, стараясь не задеть неподвижные, холодные формы, двинулась туда. С каждым шагом её платье становилось тяжелее. Она приподнимала подол всё выше и выше.

Сначала она увидела только руку. Руку, лежащую ладонью вверх. До боли знакомую. Она столько раз держалась за эти длинные, изящные пальцы, столько раз ощущала их тёплое, ласковое прикосновение на своей щеке, в своих волосах. На мизинце блеснуло тусклое золото простого кольца. На мгновение девочка окаменела, и в голове пронеслись яркие, солнечные, шумные картинки: смех, звонкий и радостный; крепкие объятия, в которых можно было утонуть; тепло очага и ласкового взгляда… Всё это, всё это светлое и живое, перечёркивалось, разбивалось вдребезги одним-единственным видом этой бледной, неподвижной руки.