Темное озеро из Безвременья

Глава 4. Радомир Вранов

В трактире у самого ближнего края городской тюрьмы было полно народу. Казалось бы такое соседство отпугивать должно, ан нет, разношерстную публику как магнитом тянуло в «Застенок», излюбленное место городской стражи, шулеров, шлюх и всякого смрада. Томные девицы строили глазки, проходя мимо огромных окон с кованными решетками, менее принципиальные миловались с парнями внутри, тогда как фигуристые разносчицы, кривившись, наполняли пенистым очередной бокал и ликовали, коли какой молодчик ущипнет их спьяну. За самым дальним столом сидел хмурый мужчина, с темными грязными волосами и пятью пустыми бутылками монашеской браги. Отчего так прозвали сей достопочтенный напиток неизвестно, но шестую бутылку молодец пил из горла. Тогда как сидевший рядом, не в пример грузный и бородатый начальник гарнизона, надоедливо трындел, медленно попивая второй стакан хмельного кваса.

— Не тужи Радомир, не кручинься. Дурная баба, что с неё взять. Ты же не стар, в звании хорошем, найдешь себе жену по нраву.

Повернул голову темноволосый, оскалился и залпом допил остатки браги, сплёвывая на пол со дна соринки: — Не нужна мне другая, брат. Никакая или иная. Я любил ее. Говорил: «Любимая, просто будь рядом», — прошлое ее темное простил, измены да склоки по ветру спускал. А она мне чем отплатила, жизнь и сердце отняла, убила! — уронил голову на скрещенные руки мужчина, горькие слезы текут.

Друг рядом, что сказать не знает. Девку эту приблудную все в округе знали — шлюшка, да воровка. Поймал ее как-то Радомир в кармане на ярмарке. В своем, да только вместо наказания, в бани отвез мыться, да одежды купил, мол вот жизнь настоящая, чистая, да красивая. Нет нужды воровать, тело без любви отдавать. Знакомые шепотком славили, мол дурак ты, парень, змеюку пригрел. А она и рада стараться, убегала от него на недели, исчезала, а потом под дверь притаскивалась, босая, да побитая. Все ей прощал спаситель названный, так и жили они вместе три года как. На четвертый приблудила выродка, Радомир на всю округу свадьбу затеял, женой назвать захотел, поверил, что ребенок ихний. Да только накануне свадьбы не мальчишник у них, а попойка с горя. Жених сидит, с другом гарнизонным тоскует. Девка к знахарке обратилась и от ребенка избавилась, да только и сама к пустоглазой отправилась во след. Поутру к трупу, за околицу выброшенному, нюхачей привели, никто бы и не хватился, мало ли какая шлюха исдохла. Да только браслеты брачные на девке именные были, рода Врановых, Радомировы.

За седьмой бутылкой зовет молодец, а трактирщик другу его шепчет:

— Останови ты парня, он так с горя-то преставится.

Друг, подопечного своего, приподнял, да под руку из трактира вывел. До дома проводил, только внутрь не пошел, не гоже чужому перед похоронами заходить. Да только Радомир после ухода товарища и сам домой не возвратился. И ему негоже, он для покойницы чужаком навеки остался. Не полюбила, не доверилась, ребенка убила и себя сим в могилу свела. Поутру монашеская брага выветрится, проревет-провоет, землю в кулаках комкая, соберет вещи свои, да в град другой служить отправится. Но это все к Предрассветной ближе, сейчас же подальше ему нужно идти-бежать. Как очутился на озере дальнем Рад никогда не вспомнит. Скользит под ногами земля влажная, болотистая. Остановился Радомир, смотрит вглубь озера и будто зовет его кто. Мать ему мерещится, зовет, жена рядышком силуэтом мутным скользит. Тянет ветки ива, шумит камышовник, да осок-трава. Падает на колени молодец, воет от судьбы своей горькой. Один на свете, один в мире. Затихают рыдания, и будь что будет, кидается в то озеро с головой. Доплыть до середины — убедиться, что в призрачном свете двух лун нет ни матери его, ни возлюбленной. Да только хмель — не советчик, тянет ко дну усталость, холодная вода до косточек пробирает. Рвется Ворон, бьется, да только не выплыть в ту ночь птице из воды. Вещи друзья соберут, опосля срока с женой рядом похоронят, весточку пошлют в село родное, да только нету там в живых никого из близких. Некому оплакивать молодого война. Предрассветная позвала, судьбы руна потухла, свершилось, во владения Маровы души отправляются тех, кто уснул навеки в день и ночь эту.

Видел ли себя со стороны Радомир? Свет божественный? Не вспомнит этого.

Миг и водную гладь пронзает прыгнувший с берега мужчина. Вытаскивает за шкирку с самого ила тела обмякшее. Тяжело, покойник обмяк, распух, да только чародею все поровну. Резким взмахом кинжала острого вонзает нож меж ключицами, выводя линии тонкие на коже синюшной. Отбрасывает кинжал, оскалившись, прокусывает зубами заострившимися запястье свое. Капает кровь, стекает на грудь умершего, в порезы глубокие просачиваясь, заполняет их, стягивая. Отмирает тело, кровь чародейская наперед стука сердца по телу разливается. Больше не покойник, будто спящий, на бережку лежит молодец — щеки румяны, кожа чиста — писаный красавец. Наклоняется чародей, за виски сжимает голову спасенного и ниц падает, со стоном глухим, глаза бельмами закатываются. Стонет от боли, корчится Радомир, об этом он не вспомнит, будучи как полночи мертвым помнить что-либо не способен. Сора же забыть не даст, опосля передав все то, что сам испытал, молодца спасая.

Поутру проснулся Радомир в доме чародея связанный, а напротив сам спаситель сидит. О судьбе его разговор ведет. Мол озеро то пропащее, аккурат на разломе двух миров разлилось. И смерть Радомира Вранова, мага самоучки, на роду руной была прописана. Он же, Сора, руны те читать как книги может. Равно как и от Мары вытащить, из по ту стороны. Изменить начертанное. Да только волшба столь сильная, резонансом всколыхнула всю округу, и повезло Радомиру, что исдохнуть он решил именно в этом месте. На руку сие. Озеро зачарованное три луга затопило, воронкой вывернувшись в другой мир. Следить отныне за разломом Ворону положено, только с кровью черной, магической, через миры ступать можно. Люди простые, кто вкруг озера на пару миль забредут, вывалиться в другом мире могут. Озеро, как и жизнь Ворона не в угоду богов дарованы, посему коли сгинет кто на другой стороне, руна жизни уготовленная прервется, и без вмешательства всевышних не обойдется. Время ой как не любит, когда в черед его вмешиваются.