Темное озеро из Безвременья

Глава 9. Перья

По округе разливается трель. Соловьём звенит, птичьим хором слышится. Селяне песни поют летние, поля благословляя, богам об урожае молятся. Несётся девчонка светловолосая, смеётся. Врезается в парня, обнимает с визгом и хохотом. Ледяную статую из себя изображает юноша, да только девице всё одно - за собой тянет, танцевать зовёт. Маячит край поля впереди, вмиг кострищем вспыхнувший. Выпускает руку девушка, мотыльком на огонь летит. Бежит за ней парень, не поспевая, на ходу имя кричит, остановить пытается. Оборачивается девушка, огонь в глазах искажается, шепчет слова, не разобрать. Во взгляде грусть мелькает вечная. Пятится. В пламя ныряя обжигающее...

С шумом выдыхает Сора, на кровати своей глаза открывая. Давненько ему сны не виделись. Не мучили. По стенам дома трещины пошли, так всегда, когда силу из под контроля выпускает. Благо час ранний, девчонка спит, не заметит, Ворон обиженным улетел, не скоро явится.

Правильно ли он вообще поступает? Раньше старый он не задавался вопросами. Его действия - истина, игра рассчитана по ходам. Но здесь он не хочет играть, не хочет испортить всё. Снова.

В комнате напротив тишина. Повернуть ручку - дверь приоткрылась. Девчонка даже замок не заперла. Не станет доверять сразу, не сможет и потом. Хорошая логика, но такая наивная. Ребёнок, сколько зла в мире, а ты всем подряд веришь. Соглашаешься переночевать у незнакомцев, едешь одна в неизвестность, даже рекомендаций не спросив. Доверяешь мужчинам, что в несколько раз тебя сильнее. Те двое на озере могли увезти тебя не сюда. Что делала бы ты, окажись в деревне по эту сторону? От костра даже я бы не спас - не успел бы, не узнал. Я отпущу тебя, прогоню прочь. Это разобьёт наши сердца снова, но спасёт твою душу. Я исчезну вместе с этим проклятым озером, чтобы ты никогда не смогла найти дорогу назад. Взамен я подарю тебе всё, что пожелаешь. В моей власти любые прихоти этого жалкого мирка. Твоя жизнь будет спокойной, будущее безоблачным, главное сердце своё сбереги от меня. Спи сейчас, на рассвете самые сладкие сны.

Я буду охранять тебя.

В дивной сутки как беснуется старик Богатырёв. Так внука отметелил, еле живым парень остался. Палкой по спине отходил, да кнутом высек. Рука у деда тяжёлая, привычная. Старый лис перед Кощеем заискивался, да только о делах внука знал и недоволен был провалом. Не смог парень даже здесь по-человечески всё сделать. Надо же, идиот какой, в руках «жар-птица» была, непростая девица. Он же сначала её «яге» старой отвёз, потом настоечкой из мухоморов решил потчевать, а после и вовсе, самосуд устроил. Над зазнобой самого Кощея! Идиот!

От того и ругался, кричал дед, палкой внучка охаживая. Живого места нет, а деду всё равно, разуму отпрыска уже не научить, всё по-своему делает.

— Ирод ты, окаянный! С кем связался не понимаешь. Отца твоего в Землю свели, сам на встречу захотел? Думаешь ежели Кощея в селе нашем запереть, так беды не будет? Издохнет как пёс, считаешь? — сквозь зубы цедит старик, в волосы вцепившись Ильи. Обвис парень кулем, ни живой, ни мёртвый. Кровь стекает с лица разбитого. Сел старик, воды в лицо отпрыску плеснул, в чувство приводя.

— Слушай меня внимательно. Отцу я твоему рассказывал, да только ничего он не понял, дурак. Видимо проклятие это моё за предательство, воспитывать дуралеев. Тебе я тоже это в младенчестве всё рассказывал, боялся, что умру раньше. Да только после смерти папки твоего, Кощей помог ещё годков у пустоглазой выторговать. Ежели поймёшь, сможешь с Дивной справляться. Ежели нет, Кощей сам тебя убьёт, мне руки марать не придётся.

Смотрит на него Илья не понимающе, хмыкает дед: — Что, думаешь отец твой сам в могилу слёг? Да после всего, он мне благодарен должен быть, что я, а не Кощей с Вороном растерзали.

Огонь ненависти во взоре мужчины разгорается, встать бы, да только силы нет, избил старик так, что не скоро с кровати подымешься. Видит это дед, хмыкает, да только рассказ свой начинает, внимание внука привлекая.

«Дивная наша, ещё при советской власти сгореть должна была. Здесь немец шёл. Знаешь как от врага защищали? Чтобы ничего врагу не досталось, вот как! Проще уничтожить, чем каждую деревушку с боем брать. Мне тогда было двенадцать. Сопляк совсем, на войну собирался, партизаном себя возомнил. С пацанами пошли мы в разведку, сами конечно, ни о какой службе родители и слышать не хотели. Дом оберегали, а нас взашей гоняли, бестолковых. Армейцы почитай регулярно приходили, требовали скот, хлеб доставлять. Ребят молодых сельские старожилы прятали, крапивой морду оббивали, да жевать заставляли жгучую, убогими выставляя. Только бы не забрали, на войну, да на смерть лютую. Селу молодость нужна, уйдут одни - сгинут остальные.

Так и жили, пока новость не дошла - идут ироды немецкие, уходить надобно. Староста отказался, мужик кремень был, не то, что сейчас. Пришедший за ним солдат в озере утонул. Раньше оно не такое было - темнее, опаснее. Место здесь, знаешь ли, всегда нехорошим слыло. Девки топли, дурачьё мавок привечало, вот и обидчикам место нашлось. Под водой его всем хватит. С подачки ли старосты, а ли сам, да только за утопленником другой пришёл, хотели уж было дядьку на суд отдать - на месте расстрелять за измену, да только хранил нас нечистый видимо. Прорвали оборону немцы, эти с места сорвались, решив прихватить парней наших, на убой, под танки с минами. Дядьку тогда стукнуло знатно, с вилами набросился на старшину евойного, перерезал конвой из пятерых солдат и в деревню с парнями вернулся. Да только, как село-то переступил, крест прошёл защитный, так на землю сел, да и помер. Сейчас бы сказали - сердце не выдержало. Селяне пожитки собирали, готовые в любую минуту в лес пойти, в степях затеряться. Мы с пацанами мало чего понимали тогда, но на врага люто серчали. Считали, что из-за немцев родители плачут.

Вышли мы по-утру, до рассвета, по кустикам разбрелись, партизанили. Вот только не на немцев вышли, а подслушали разговор, что сжечь надобно деревеньки оставшиеся. Мол немцы там укрыться могут, а местные - дезертиры, да кулаки. В деревню мы новость на семи ветрах несли, мчались, напуганные. Мальки, а поняли, о чём речь. Так неслись, что к врагам прямо и выскочили. Сразу нас не убили, да и в целом, как видишь, живы остались. Мы верещали, гарлопанили, ругались, но бестолку. В отряде по-русски не понимал никто, мы тем более - неучи, на чужом языке молвить не умели.»