Темноликая

Пролог. Легенда

Пламень костра взмывал до верхушек деревьев, полыхал, потрескивал, словно подпевая девицам, что в хороводе вокруг нее кружились. Месяц ясный из-за туч выглядывал, наблюдая за гуляниями. Хорошо жилось в Залесках: люди и трудиться умели, и праздновать.

Средь девиц и Милава плясала. Так, что казалось ноги её земли не касались. Распустила волосы чернявые и кружилась, кружилась, кружилась.

Засмотрелся на нее Всеслав, сын волхва, взор оторвать не мог: до чего хороша выросла девка. Сиротка, пригретая сельчанами с малости.

Он подкрался к ней, когда костёр догорал, и гуляки разбрелись по домам да по рощицам. Надеялся парень, что сговорчива окажется красавица, а молва людская ему ни к чему.

– Что же ты, Милава, не пляшешь? – спросил Всеслав, обнимая девицу крепко за талию. – Али жениха высматриваешь?

Милава ловко из рук скользнула, посмотрела с улыбкой.

– А мож и высматриваю, только ты загораживаешь.

Всеслав глумливо засмеялся, вскинув подбородок. Привык он, что девки сами в невесты просятся да заманить пытаются. Не ожидал отказу удачливый охотник, красавец, сын волхва.

– А я чем не угодил? – не отставал он. – Ты, небось, разглядеть меня не успела. Сейчас покажу, от кого нос воротить вздумала, – прошипел парень со злым прищуром и, пока никто не видел, закрыл девице рот широкой ладонью да потащил в лес. Трепыхалась она в желании сбежать, да хватка у парня до боли крепка была.

Уйдя вглубь, подальше от взглядов людских, Всеслав повалил Милаву наземь, разорвал рубаху, впился ей в губы, чтобы вскрикнуть не сумела. Она билась, царапалась, кусалась, но парень был сильнее. Он брал её, будто наказывал, так, что девица обессилила и противиться перестала.

Взгляд ее упал на камень, что рядом возвышался. То оказалось капищем Чернобога. В свете луны его лик чудился скалящимся, словно доволен он тем, что в жертву на сей раз не мяса да парной крови принесли, а слез девичьих.

Когда всё кончилось, Всеслав встал, отряхнул колени и пояс затянул.

­– Не реви, ­­­– велел он. – Да молвить в деревне лишнего не смей – тебе же хуже будет.

Милава лежала, глядя в небо. Только кусала губы до крови, чтобы не закричать. Втоптанная в грязь, униженная, ненавидела она своего обидчика и жаждала справедливости. Погубил он её и словно горд был этим.

– Тебя накажут, – пригрозила Милава тихо.

Всеслав на слова эти лишь фыркнул и ушёл, насвистывая что-то весёлое, уверенный, что не узнает никто о его деяниях, о любви его к слезам и боли девиц беспомощных. Каждый крик, каждый стон – словно песнь ему в уши.

Вернулась Милава в деревню, прямиком к старейшинам, разрезая лучи рассветные взглядом потемневшим. Босая, в разорванной рубахе, со следами на шее и руках. Холодный ветер с болота трепал её волосы, но Милава не дрожала. Внутри неё горел огонь, готовый всё дотла спалить.

– Я пришла с правдой, – воззвала она к старейшинам. – Ночью сын волхва Всеслав заманил меня в лес, а после взял силой у капища, пред ликом Чернобога.

Старейшины молчали, переглядывались, народ за её спиной шептался. А потом из тени сам Всеслав вышел. Красивый, румяный, с масляной улыбкой. Он лениво поправил вышитый пояс и руками развёл.

– Что ты, Милава? Я тебя пальцем не тронул. Сама заманила, сама подол задрала, сама любви просила. А теперь, вишь, испугалась, что молва злая постигнет, и наговаривать стала.

Его отец, волхв Всегор, кивнул, не глядя на девушку.

– Кто может её слова подтвердить? – молвил он громко, но в ответ – тишина. – Никто. Нет свидетелей. Стало быть, и судить Всеслава не в чем.

– Отчего бы ей наговаривать? Девка честная, – буркнул кто-то из старейшин, но голос его утонул в одобрительном гуле. Все поверили сыну волхва.

Милава стояла пред ними, глядя на лица равнодушные, и поняла: никто не заступится. Пусть следы на теле болят, пусть душа кровавые слезы льёт, пусть стыд жжёт изнутри: никому до неё дела нет.

Тогда она вытянула пред собою нож. Тот, что обидчик её выронил в ночи и не заметил, а Милава лишь к утру недалече от алтаря нашла.

Всеслав тут же встрепенулся, потеряв насмешливый вид.

– Чего удумала, дуреха? Выбрось, – велел он.

– Испужался? – хмыкнула Милава. – Не трясись. Не тебя…

Глаза её чернотой затянуло. Она глубоко полоснула по собственной ладони. Кровь брызнула на землю, на сапоги, на подолы собравшихся рядом мужиков. Народ отшатнулся, да не разбежался. Там, где капли землицы касались, трава почернела, зашипела.

– Слушайте, – сказала Милава, пресекая шепотки. – Кровь моя – на вас. Кровь моя – на вашей земле. Отныне ни один муж, рождённый здесь, не сможет лечь с женщиной без её желания. Ежели ослушается – потеряет силу мужскую. Каждая слеза обиженной женщины смерть принесёт. Таково моё проклятие. Да будет так!

Она победно улыбнулась Всеславу. Тот побелел.

– И тебе, красавец, особая плата. Ты взял меня силой? Отныне любая женщина, которую ты возжелаешь, станет для тебя отравой. Тронешь – рука высохнет, поцелуешь – язык онемеет, ляжешь с ней – тут же помрёшь в страшных муках.

– Ведьма! – закричал волхв, видя как род его губится. – Замолчи, колдовка!

– Я уже всё сказала, – ответила Милава.

Она повернулась и чуть пошатываясь пошла прочь, волоча за собой кровавую полосу. Никто не посмел её остановить.

В лесу, у того самого алтаря Чернобога, она села прямо на землю и прислонилась к шершавому камню. Тот задрожал, письмена древние на нём серебром засветились, крови впитав. Закрыла глаза Милава, а чрез миг дышать перестала.

Её нашли на закате. В руке у девицы всё ещё был зажат нож, а на губах застыла улыбка.

– Что же ты наделала, девонька, – прошептала местная травница, гладя её по холодной щеке.

Но проклятие уже корни пустило по земле, по воздуху, по ветвям деревьев. В ту же ночь у Всеслава начали сохнуть пальцы.

А через год село пустеть стало.

Говорят, до сих пор над идолом Чернобога ветер завывает, и в этом вое слышится девичий плач, али смех, что до кости пробирает.