Тёмные Дары. Книга 2: Город проигранных душ

Глава 3.

Глава 3

Пробуждение

Италия, XV век

Громкий стон огласил пустое пространство. Инквизитор Диего Хорхе Мануэль распахнул глаза прежде, чем осознал, что всё еще жив. Но даже открыв глаза, он ничего не смог увидеть – перед ним простиралась бесконечная тьма, прерываемая лишь вспышками нестерпимой боли, сигналы о которой посылало в его головной мозг измученное, перерождённое тело. Первые несколько минут были самыми тяжёлыми: жизненный ток, струясь по вновь восстановленным жилам, заставлял нервные волокна, а за ними и мышцы, сокращаться практически беспрерывно – отчего инквизитор испытывал повторяющиеся приступы судорог во всем теле. Его ноги и руки были скрючены, а сам он лежал на боку, невольно приняв позу эмбриона – новорожденное дитя, прибывшее в этот мир уже умудрённым опытом мужчиной.

Сквозь накатывающие волнами то жар, то холод, Мануэль чувствовал какое-то непонятное шевеление внутри своей головы. Казалось, перепонки в его мозгу ожили – и сейчас плавно перемещались под костяными сводами черепа. Это перекатывание было одновременно и щекотным, и доставляло определенный дискомфорт – в какой-то момент, инквизитор ужаснулся, подумав, что причиной этого странного движения могли явиться паразиты, проникшие туда через слуховой проход.

Однако спустя некоторое время, судороги и болевые реакции начали утихать, что дало возможность священнику переключиться хоть на какое-то время от процессов физиологических – к процессам мыслительным. Здесь его также ждало неприятное открытие – за исключением осознания своего пола и настоящего времени, Мануэль не помнил абсолютно ничего.

Ни имени, ни рода занятий – лишь какие-то бессвязные вспышки памяти, подсовывающие ему картины одна другой страшнее: вот он стоит перед тонким желтоватым стеклом, сплошь испещрённым вязью загадочных древних символов, а вот перед ним – по ту сторону стекла, стоит прекрасная молодая женщина, хищно облизывающая пухлые алые губы. Её глаза горят тёмным пламенем греха, а чистая белая кожа обещает все радости райского наслаждения женской плотью. Женщина что-то говорит, и ему кажется, что она становится всё ближе и ближе – настолько, что они уже практически слились в странном синтезе поцелуя и движения. Но потом подступает холодная черная тьма, и вот его уже трясёт, словно он едет на лошади.

Мануэль попытался напрячь память, но перед внутренним взором начали мелькать какие-то непонятные видения: люди в чёрных одеждах, до боли знакомые, и в то же время такие далёкие; чувство, что его поднимают в воздух и кладут на что-то мягкое, но потом… Мануэль дёрнулся, вспомнив, как на него сверху опустилась деревянная крышка гроба. Точно. Его куда-то везли, однако он был не в состоянии сопротивляться, даже крикнуть не мог. И всё это время его терзала нечеловеческая боль.

Инквизитор поднёс к лицу начинавшие разгибаться после судорог пальцы – они были вполне нормального вида, если не считать блестевшего на них вперемешку с грязью пота. И тут на него обрушилось последнее, самое страшное воспоминание: он так же, как и сейчас, лежит где-то на влажном, пахнущем плесенью полу и стонет от мучающей его тело судороги. Он страстно жаждет лишь одного – закрыть глаза, но не может даже этого, ибо чувствует, что его веки попросту отсутствуют.

Ощущение вращающихся в орбитах глазных яблок было сравнимо с тем, как если бы их «на живую» вырезали из этих самых орбит. Сквозь красную пелену боли он видит, как в воздух поднимается нечто, отдаленно напоминающее освежёванную мясную тушу. Сырое мясо, затянутое в тончайшую сеть из сосудов и сероватых сухожилий, отчаянно пытается ухватить воздух перед собой, прежде чем понимает, что недоразвитые пальцы с белеющими хрящиками костей принадлежат его собственной руке…

-- А-А-АЛЬБЕРТА-А-А-А!!!!!!!!!

Истошный вопль Верховного инквизитора взорвал пустоту одинокой темницы. Он всё вспомнил.

Последующий каскад картинок был настолько мощным, что инквизитор, несмотря на дрожь и слабость во всём теле, невольно поднялся на ноги. В крови играл адреналин и еще чувство, словно он весь был одной сплошной натянутой струной, готовой порваться в любой момент. Мануэль огляделся – вокруг царил полумрак, если не считать слабого луча света, льющегося из маленького полукруглого оконца высоко под потолком. Судя по аскетичной обстановке вокруг, он явно находился либо в тюремной камере, либо в монастырской келье – и так как дверь напротив представляла собой одну сплошную деревянную поверхность, без ручек и петель (очевидно, ее подпирало снаружи нечто тяжелое), то вариант с кельей становился гораздо вероятнее. Подтверждение этому Мануэль нашёл в стоявшей в углу низкой продолговатой скамье, очевидно являвшейся койкой – на ней не было ничего, кроме худого соломенного тюфяка. Скорее всего, свидание с такой «периной» обещало затворнику незабываемое общение с клопами, а потому инквизитор предпочел остаться на своих двоих.

Последнее чёткое воспоминание являло собой приход в лабораторию Верпетия – тот помог Мануэлю более-менее прийти в себя, и священнослужитель попросил юного монаха привести к нему Ганса – слугу с кухни, который не раз помогал инквизитору с обработкой ожогов и ран, полученных в ходе работы с химикатами и пыточными инструментами. Унёсся новоявленный «ученик» весьма резво, вот только вместо Ганса пришли рыцари Святой Инквизиции – и последующие воспоминания превратились для священника в одну сплошную адскую какофонию. Он не был уверен, происходило ли то, что ему виделось на самом деле – или являлось плодом болевого шока, но в одном Мануэль уже не сомневался: Верпетий предал его, а иначе - как объяснить всё случившееся?