Тёмные скалы

II

Эта постель была куда удобнее прежней, но Марвин по привычке проснулся ещё до рассвета. За окном, казалось, сонно шелестел залив; можно было лежать и представлять себе валики волн, дробящиеся о скальные подступы. Или это всё же ветер играл ветвями деревьев в саду? Непогода вчера разошлась не на шутку — повезло, что он не задержался в пути до ночи.
Эшвуд, должно быть, уже отбыл по делам. И теперь, едва проснувшись, Марвин пустился в тягостные раздумья, от которых болезненно, монотонно загудело в висках. Верно ли он поступил, согласившись на эту работу? Под крылом отца Лоуренса, по крайней мере, получилось обрести нечто более ценное, чем тысяча фунтов — спокойствие, тихое и долгожданное. Когда он закончит с картиной, непременно вернётся в церковь Святой Анны, а дальше — бог направит.
Это просто реставрация. Не ваять своё, а чинить чужое — разница огромна, это скажет любой.
Марвин прикрыл глаза, наслаждаясь последними секундами тёплой полудрёмы — и тут в мысли, порождённые внезапными, непрошенными воспоминаниями, вдруг явился Олли.
Олли, — подвижный, угловатый и смуглый, как заводная обезьянка; Олли с присущей ему пошловатой патетикой — образ его почти размылся в голове, но всё же это был Олли, юный и живой, как никогда.

…Он стоял у окна, размахивая плошкой для мытья кистей, и слова сыпались из него бойко, как горошины, сдобренные крепким ирландским акцентом.
— Я не люблю физиономии, Койн! После того, как Уоттс порвал четыре наброска из пяти, я ненавижу их ещё сильнее. А вокруг — сплошные физиономии. Жизнь смеётся надо мной, как и ты. Скалься, скалься! Уоттс велел показать новый набросок наутро.
— Соболезную.
— Он соболезнует! — Олли уселся на подоконник; на пол свалилась жестянка с графитными карандашами, обмотанными бечёвками. — Впрочем, ладно; я утешусь вчерашним скандалом с рогами на портрете святого Антония. Слышал бы ты, как надрывался Уоттс! «Какой бесов сын это сделал?!» Никто не сознался, увы. Но я! — он сощурился, направив на Марвина перемазанный масляной краской указательный палец. — Я узнал руку творца!
Марвин отвесил театральный поклон:
— Сэр Далтон Марш говорил, что мазню от шедевра порой отделяют детали. Я всего лишь отдал должное его словам.
— Нужно признать, это было блестяще, Койн! Но ты лучше скажи мне, где я возьму подходящую для наброска физиономию, когда скоро заря схватится?
— Пригласи Мадлен, — сказал Марвин с ужасным прононсом. — Она едва ли откажется. У неё всё подходящее, м-м? — и, не выдержав, зашёлся в хохоте, неприличном и заразительном.
— Ах ты подлый негодяй! Поглядите, вспомнил! Если хочешь знать, эти ветреные француженки — лучшее, что создал господь бог. Помяни моё слово. И президент академии так считает. Но я, чёрт побери, не рисую женщин! Они же минуты не сидят спокойно: поправить платье, волосы, поглядеть, что выходит… как у меня может что-то выйти, коли ты крутишься вокруг своей оси, ma cherie?
— Ищи и обрящешь, — Марвин шагнул к настенной полке, с любопытством заглянул в коробку, где Олли, как святыню из святынь, хранил новые кисти: о, они действительно были хороши.
— Да ведь я уже нашёл! Вот он, мой образ, весь передо мной — прекрасный гибрид, голубоглазое дитя эльфа и полуорка с патлами, как у того поэтишки из салона… Но уж больно прямы! Не накрутить ли тебе папильотки?
Марвин прицелился в него кистью, как стрелой — и запустил прямо в цель: нагрудный карман Олли. Он охнул, картинно хватаясь за сердце, а потом ловко спрыгнул вниз — и в одно мгновение оказался рядом.
— Сэр Далтон Марш говорит, что у тебя правильные черты. Начинать нужно с классики, друг мой, а уж потом малевать рожу вроде моей, а?.. Ну-ка, повыше подбородок!
Марвин стряхнул его руку с лица и продолжил разглядывать кисти: одна, ретушная, была по-игольному тонкой, и не переломиться могла только в цыплячьих пальцах Олли. Сгодится разве что в зубочистки. Он коварно засунул её в рот, предвкушая взрыв гнева Олли, но тот неожиданно охнул, отступил на шаг и забормотал путано, как в горячке:
— Замри! Не двигайся, Койн. Ради всего святого, не шевелись. Я убью тебя, если ты сойдёшь с места. Вот так, вот так… Не переживай, рога рисовать не буду. Настоящему чертяке этот маскарад ни к чему, а?.. Тише… тише…

…Тише! Хорошо бы сердце послушалось приказа, а то словно с цепи сорвалось, не стук — грохот. Марвин резко поднялся, стряхивая с себя дурман сонливости и воспоминаний. Олли умер накануне своего восемнадцатилетия, угас от желудочной лихорадки за считанные дни.
Как давно это было!
Но внутри вдруг полоснуло болью так остро, что на мгновение Марвин забыл, как дышать. Комната успела напитаться прохладой, но он не стал греть воду — умылся ледяной, чтобы привести себя в прежнее равновесие. Нельзя позволять ниточкам из прошлого затягивать за шее удавку. Он и так чудом сумел высвободиться из этой петли.
До завтрака Марвин решил снова навестить комнату-мастерскую, хотя вчера и проторчал там до глубокой ночи, открывая ящики с коробками и раскладывая их содержимое на длинном столе. Кисти ласково — до почти экстатического трепета — щекотали ладони, а обыкновенные листы бумаги пахли умопомрачительно. Чувствовать себя вновь причастным к этому таинству было столь волнительно, что руки дрожали; он даже умудрился разбить один из флакончиков с льняным маслом.
Картина стояла на прежнем месте, бережно прикрытая куском ткани, будто вуалью. Марвин улыбнулся холсту, как раньше улыбался сэру Далтону Маршу, надел фартук и принялся разводить краски. Не было смысла браться за что-то более существенное, пока солнце только пробуждалось. Довериться свечному свету он не мог — с годами зрение стало ухудшаться.
Птичье пение развлекало Марвина всё время, пока он подготавливал краски и искал палитру — развлекало и потом, когда он с ребяческим восторгом погружался в стихию цветов и оттенков, вымазав пару кистей и собственные пальцы.
День обещал быть погожим. Это стало понятно, когда Марвин вышел на крыльцо, чтобы выплеснуть мутную воду из ведёрка — лучи так бойко целились прямо в лицо, что пришлось сощуриться. В нижнем углу резных перил подрагивала паутина, а в её центре вяло шевелил лапками сверчок. Марвин присел на корточки, раздираемый смешным противоречием: освободить пленника или дать насытиться пауку.
— Попался, приятель? Тебе-то я, положим, дам сейчас удрать. Но, говорят, от судьбы убежать непросто, м?
— Вы так думаете?
Женский голос прозвенел совсем рядом так ясно и неожиданно, что Марвин дёрнулся, расплескав воду на рубашку. Поспешно выпрямился, поднял глаза: молодая дама в строгом синем платье смотрела прямо на него — открыто, заинтересованно. Её светлые волосы были аккуратно зачёсаны со лба и убраны в сетку, и Марвин вспомнил о своих, безобразно отросших до середины шеи и наверняка встрёпанных — во всяком случае, сегодня их точно ещё не касалась расчёска. Он сконфуженно заправил за уши пряди, стряхнул цветные капли с рукавов. Никакого подобающего ситуации ответа не шло в голову. Не рассказывать же ей, в самом деле, о том, что пауки плетут свои ловушки, учитывая особенности добычи, и в сеть для сверчка может попасться только сверчок, а не муха?
— Кажется, я напугала вас, мистер Койн, простите, — она шагнула вперёд, и только теперь Марвин увидел, что за её плечом стояла служанка — видимо, горничная. — Очень жаль, что супруг не успел представить нас друг другу. Можете называть меня леди Эшвуд.
Марвин оторопело кивнул. Хозяйка поместья? Разве она не должна быть много, много старше? Разве Эшвуд вчера не упоминал о своём взрослом сыне?
Всевозрастающее чувство неловкости отупляло и обездвиживало. В обители отца Лоуренса Марвин никогда не позволял себе выглядеть неопрятно, тем более в присутствии дам. Радость от встречи со старым занятием сыграла с ним скверную шутку, но кто бы мог подумать, что супруга Эшвуда вдруг явится сюда так рано, без предупреждения?
— Разрешите пройти в дом?
Марвин широко распахнул дверь, зацепив взглядом собственные перепачканные пальцы. Он был настолько беспомощен в своей неряшливости, что даже не мог подать леди руку, чтобы помочь взойти по ступенькам.
— Да, конечно, — проговорил он, безуспешно пытаясь вытереть свободную левую кисть о фартук. — Прошу прощения, леди Эшвуд.
— Ну слава богу, — сказала она доброжелательно, без тени насмешки. Прошла мимо — тонкая, довольно высокая, с безупречной осанкой. — А то я начала было думать, что вы и вовсе не умеете говорить. Или не желаете.
— Я… не ждал… — пропустив молчаливую горничную, Марвин вошёл следом. — Послушайте, ваша милость, я ещё не трогал картину. Понимаете, сначала нужно поработать с палитрой на другом холсте, прочувствовать оттенки, и только потом… — он запнулся, когда она развернулась на каблуках и посмотрела на него всё с тем же любопытством. Солнечный свет из окна мягко охватил её бледное, с высокими скулами лицо, обнажил удивительный цвет глаз — радужки были болотно-зелёные, окаймлённые нежной коричневой канвой.
— Понимаю, мистер Койн, — леди Эшвуд улыбнулась, но не ему — задумчиво, в пространство, провела рукой в тёмной кружевной перчатке по полке с коробками. — Вчера ночью я вдруг проснулась и увидела, что здесь горит свет. Это было… так удивительно. Странно. Будто сэр Далтон Марш вернулся. Мне тоже захотелось сюда вернуться. Я помню здесь всё. Сбегала сюда от гувернантки, а сэр Далтон прятал меня вон в том шкафу. Дом стоял закрытым много лет, и тут приезжаете вы, оживляете его, как по волшебству.
— Надеюсь вскоре оживить не только его.
— Кого же ещё?
— Кого? — Марвин, удивлённый странной постановкой вопроса, подошёл к мольберту, положил на него руку — как на надёжное плечо старого друга. — Картину, разумеется.
— О, ну да, картину, — она вгляделась в его лицо так, будто видела там что-то сокрытое. — Вы хорошо его знали?
— Сэра Далтона Марша? Нет, не слишком, леди Эшвуд. Если вы, конечно, имеете в виду личное общение, — докучать ей подробностями казалось лишним, и Марвин тактично замолчал.
— Он был умным и удивительным человеком. Очень умным и очень удивительным. И ещё — единственным джентльменом, кроме папы, который мог безукоризненно произнести моё имя на французском.
Марвину нравилось, что она говорила о сэре Далтоне Марше по-человечески тепло и просто, без напускной печальной торжественности и заламываний рук. Неясным оставалось одно — почему она жила здесь девочкой? Бывшая воспитанница Эшвуда, из которой он старательно лепил свою будущую Галатею? Впрочем, это касалось только супругов, и Марвин поспешно одёрнул себя, не позволяя мысли развиться.
Леди Эшвуд неторопливо прошлась по мастерской, приветствуя наверняка знакомые ей изгибы полок и гладь столешницы касанием пальцев.
— Надеюсь, вам понравится здесь, мистер Койн, — сказала она на прощанье. — Доброго дня.