Темные сказки волшебного леса

сильф

Сумерки. Тысячи мерцающих огней горели вокруг Волшебного Озера. Озера древнего как мир и юного как Ойкумена. Абсолютно круглые берега его вмещали в себя прохладные воды, питаемые ледяными ключами, никогда не видевшими солнце и текущими из самого сердца матери-земли. Ходили слухи, что во времена сотворения в то место, где теперь мерцают в лунном свете темные воды, был низвержен сам Светоносец, ныне называемый Сатаной, что значит противник.
Яркое пламя озарило перламутровое небо юного мира, как молния, был низвержен Сын Зари, и треть звезд небесных последовала за ним. Неземное, неугасимое пламя сжигало плоть земли, пока холодная кровь ее не заполнила рану, не остудила нестерпимый жар гнева Господня. И отныне, в самой глубине этого мира живет вечное пламя, принимающие в себя души всех, кто решил пойти по стопам противника Сотворившего мир.
В темных водах белыми тенями в лунном свете резвились русалки. Не смели они покидать его ледяные глубины – таяли как воск их прозрачные тела в лучах яркого солнца и только ночью смелели они на столько, что поднимались они из вековых глубин к прозрачному свету солнца мертвых и жили своей собственной, неведомою сущим, не жизнью и не смертью.
Медовый аромат белоголовника запутался в теплых ладошках сонного ветра. Влажно шелестела серебристая листва ив. Стройные ели темнели в дали. А рядом со светящимися волнами озера, в душистых зарослях, робкие дриады украшали друг друга причудливыми ожерельями из светлячков. Их теплая нагота привлекала сонных мотыльков, и они прикрывали своими узорчатыми крыльями их коричневые тела, украшали их зеленые волосы.
О чем-то пели ночные птахи. Это было время тьмы, время поро-ждений ночи, время воскрешения людских суеверий и кошмаров. Порождения ночных страхов открывали свои глаза и устремлялись к человеческому жилью, чтобы, пожрав плоть своих создателей, навсегда обрести свободу и начать жить своей собственной жизнью.
Тонкие руки русалок взметнулись над гладью вечного озера. Тысячи брызг наполнили воздух блеском горного хрусталя. Последний аккорд таинственной песни дриад родился и умер. Пришла тишина. Замерло все, замерли все. Ветер утих, не смея нарушить их темный обряд.
Время пришло родиться в вечность еще одному человеку на свете. Тайные муки терзали его сердце, пока он смотрел на пляски и слушал песни отвергнутых смертью, отвергнувших жизнь. Их прозрачные тела были лишь отражением прошлого их бытия. Ко-гда-то были людьми, но предали закон Бога и людей – возжелали полной свободы от своего естества и стали лишь пеплом и прахом, живущим по воле ветра – ни собственных страстей, ни тени прошлых мук их души не хранили и знали. Как звук пустой, один в тиши в ночной, их жизни отцвели, нам память не оставив.
А человек смотрел, и свет луны бесстрастной холодным светом озарил его черты. Как только замер звук одревеневших уст, свет царственной луны снял покрывало тьмы. В бесцветном свете плоть живая казалась плотью неживой – исчезли краски все, как воск, как мрамор мертвый стало тело. Он знал – на что идет, он знал – заплатит чем, он согласился душу погубить. А после, может быть, он в глубине поймет, но позже – ничего уже не изменить. Прозрачный отблеск бледного светила играл на полуобмерших устах – то было лишь улыбкой сожаленья, улыбкой, что скрывала смерти страх.
А человек смотрел. В очах его бессмертной печатью навсегда за-стыла боль. И жил он для того, и ныне умирал, что б эта боль оставила его. Не скажет никому, что это были муки, и что терзало душу много лет. Но ныне он смотрел, в надежде тихой-тихой, и ждал, что боль уйдет – забудет про нее.
А человек смотрел. В прозрачной тишине его глаза темней ночи беззвездной мне казались. Приятные черты: прямые брови, лоб высокий и губы словно розы нежной лепестки. И теплый взгляд с печалью неизменной тогда увидеть я смогла. Такая нежная, как аромат цветов, но глубже и темнее небосвода, такая грусть, что замерла природа, когда свой взор изволил он открыть. Излома нет бровей, страдальческого взгляда, ланиты чуть бледны, черты лица как восковая маска, но все-таки иное увидеть я еще тогда в его чертах смогла. Улыбка счастья и страданья лик похожи внешне – внутренне различны, и взору глаз их трудно различить, а взору сердца просто. Так и теперь: застывшей полумаской его лицо скрывало тайну в глубине свой. Мне не раскрыть сейчас, а после – я не знаю – захочет ли мой разум раскрывать, но все же я скажу: еще ни разу не видала я такой глубокой, истинной печали, как будто из нее и соткана душа.
Оставим это, и вернемся к песням, вернемся к пляскам умерших давно.
Когда-то далеко, во время и в пространстве, жил человек. Как все – он пил и ел, дышал он даже. Иногда и спал. А иногда, в тот дивный светлый час, что пробуждает нас перед рассветом, он свиток доставал и что-то очень долго, и что-то очень…страстно там писал… Но стоило лишь свету далеких ясных звезд померкнуть в розовеющей лазури – он прекращал свой труд безумный, и только звезды в мире сем, подлунном, молчали о труде его. Ведь звезды – они сиять должны, сиять – не говорить.
Прохладные руки русалок тем временем извлекли из водных глубин прозрачный клинок - изукрашенный водными брызгами, он блистал в бесцветном свете словно одно из бесчисленных созвездий, вдруг спустившееся на землю. Опутанная длинными волосами, одна из них вышла из вод. По гордому челу, по блеклым волосам, по мерзлой наготе стекала хрустальными струйками во-да. Лицо, похожее на бледную луну, мерцало среди тяжелых влажных прядей. Тонкие ладони легко держали прозрачный клинок. Из глубины поднялась волна и вынесла русалку далеко на песчаный берег, но так, что нежные ее стопы не касались грубого песка и камня. Одетая светом, она стояла почти на берегу и сладостные ароматы заставили ее дышать чуточку чаще. И на ее лице, где доселе царила гордая маска бесстрастия, на ничтожный миг проявилась нежная печаль. А ведь она была совсем юной. До первой смерти своей. И холод подземной глубины еще не смог уничтожить ее красоту, а смерть не смогла исказить ее черты на столько, чтобы красота ее померкла, и нежная округлость черт стала невидимой.
Тонкие ладони легко держали прозрачный клинок. Покрытое брызгами воды, ее тело окутала сияющая туника лунного света. Как диадема сияли крупные капли на ее челе, а тонкие ступни скользили по водной глади как сквозь складки мягкого шелка. Прозрачный клинок сиял все сильнее, а свет луны становился слабее. Сияя, русалка Ирувен подошла к безмолвно стоящему на берегу человеку.
Юные дриады, потомки первой Безымянной, подошли к стоящим на берегу. Они окружили их.
Первой нарушила возникшую тишину Ирувен.
- Вода и Огонь приветствует тебя, имеющий душу.
Эхом отозвались сестры дриады.
- Земля и Воздух приветствуют тебя, рожденный живой плотью.
Человек склонил голову в легком полупоклоне.
- Приветствую вас, дети стихий.
Ирувен приподняла брови.
- Зачем ты здесь, мы не имеем душ…
Она не закончила, человек прервал ее.
- А кто сказал, что мне нужна моя?
- Но ты был рожден живой плотью – зачем тебе становиться од-ним из нас?
Улыбка мелькнула на выцветших губах.
- Живая плоть жаждет страданья, что ж тут необычного, если я хочу свободы от этой первопричины всех бед людских.
- Достаточно ли хорошо ты понимаешь, чем закончится и что будет значит для тебя совершающееся ныне?
Прохладный ветер провел ладонью по его волосам. Печальная улыбка снова появилась на губах странного человека. Он покачал головой, зачем-то посмотрел на небо и произнес:
Мое сердце так долго желало,
Что уже устало желать:
В нем лишь холод остался металла
И холодная смерти печать.
Ирувен печально склонила голову. Часто замигала ресницами, словно сгоняя непрошенную слезу.
- Мы – дети страданья, лишенные душ. До скончания века осуж-дены мы скитаться по поднебесной. И как только этот мир пре-кратит свое существование – мы все перестанем быть вместе с ним. За грех самоубийства несем мы все такое наказание, и только сильная скорбь оправдала нас настолько, что после первой смерти Гадес не принял нас. Но стоит только миру этому прекратить существовать, как нас не станет. Не останется даже памяти о нас. Скажи – ты все еще хочешь стать лишенным души?
Нетерпеливо человек кивнул.
- Да, Ирувен, я все еще хочу уйти из мира людей, не покидая сей мир. Я хочу перестать быть образом Бога на земле.
Ветер взвыл. Нетерпеливыми руками он развевал складки тяжелого одеяния. Дриады взялись за руки.
Взметнулись волны до этого спокойного озера. Померкла луна.