Темные сны Парижа

Глава 2. Холодный Париж

Эмили переехала в Париж полгода назад, после смерти бабушки. Квартира на Монмартре, которую она унаследовала, была небольшой, но уютной, с высокими потолками, украшенными лепниной, и большими окнами, из которых открывался вид на крыши города. Первое время она чувствовала себя здесь чужой. Вещи бабушки, расставленные по полкам и шкафам, напоминали о прошлом, о котором она почти ничего не знала.

Бабушка иногда рассказывала о своей жизни в Париже, а теперь, когда её не стало, Эмили осталась одна с коробками, полными старых фотографий, писем и документов. На одной из полок стояла фарфоровая статуэтка — танцующая балерина с треснувшей рукой. Эмили часто ловила себя на том, что смотрела на неё, как будто в этом изъяне скрывался какой-то ответ.

Зима в Париже была холодной и сырой. Снег, который выпал накануне, покрыл город тонким белым одеялом. Эмили смотрела в окно, закутавшись в тёплый бабушкин плед, который пах нафталином и воспоминаниями. Город готовился к Рождеству: улицы украшали гирляндами, витрины магазинов сияли огнями, но Эмили чувствовала себя отстранённой от этой праздничной суеты. Она видела, как люди смеются, обнимаются, несут домой пакеты с подарками, но всё это казалось ей далёким, как будто она смотрела на мир через толстое стекло.

Париж, который она когда-то считала городом света и вдохновения, теперь казался ей холодным и безжизненным. Её сны наполнялись образами заснеженных переулков, замёрзших окон и теней, которые преследовали её.

Эмили вздрогнула, когда её телефон зазвонил. На экране высветилось имя — Мари. Она взяла трубку, чувствуя, как её сердце немного согревается от голоса сестры.

— Эмили, ты уже решила, где будешь отмечать Рождество? — спросила Мари, её голос звучал тепло и заботливо, как будто она протягивала руку через расстояние. — Мама уже третий день звонит мне, чтобы я тебя уговорила. Она говорит, что гусь без тебя — это как ёлка без звезды.

Эмили усмехнулась, но в её голосе не было радости.
— Ещё не решила, — она продолжала смотреть на заснеженные крыши. — Возможно, останусь в Париже. Здесь... тихо.

— Тишина — это не то, что нужно на Рождество, — возразила Мари, её голос стал чуть резче, как будто она пыталась встряхнуть сестру. — Ты не можешь провести его одна, в этой пустой квартире. Приезжай к нам. Мама уже купила гуся, а папа, представляешь, нашёл те самые хлопушки, которые мы любили в детстве. Помнишь, как мы боялись их зажигать?

— Помню, — прошептала Эмили, её пальцы сжали край пледа. — Но я... я не уверена, что смогу.

— Не смогу или не хочешь? — Мари сделала паузу, и в её голосе появились нотки беспокойства. — Эмили, ты не можешь просто закрыться от всех. Мы твоя семья. Мы тебя любим.

— Я знаю, — вздохнула Эмили, её голос дрогнул. — Просто... мне нужно время.

— Время? — Мари засмеялась, но это был невесёлый смех. — Ты говоришь это уже полгода. Время не лечит, если ты просто сидишь и ждёшь, пока что-то изменится.

— Мари, пожалуйста, — Эмили закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают. — Я не могу объяснить. Мне просто... тяжело.

— Тяжело? — Мари замолчала на мгновение, а затем её голос стал мягче. — Эмили, ты не одна. Мы все переживаем, что бабушки больше нет. Но она бы не хотела, чтобы ты так закрывалась.

— Я знаю, — прошептала Эмили, её пальцы сжали телефон так сильно, что костяшки побелели. — Скажи маме, что я в порядке. Просто... дай мне ещё немного времени.

— Хорошо, — Мари вздохнула. — Но помни, мы всегда тебя ждём. И Рождество — это не просто праздник. Это время, когда нужно быть с теми, кто тебя любит.

— Спасибо, — прошептала Эмили, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Я позвоню позже.

Она положила трубку и почувствовала, как после разговора с сестрой её одиночество стало ещё глубже, только тиканье старых часов на стене нарушало тишину. Эмили подошла к полке, взяла в руки фарфоровую балерину и провела пальцем по трещине. Она думала о том, что, возможно, и она сама стала такой же — красивой, но сломанной. И, как эта статуэтка, она больше не могла танцевать.

**

Эмили решила выйти на улицу, чтобы немного развеяться. Она шла по узким улочкам Монмартра, стараясь не поскользнуться на обледеневшем тротуаре. Вокруг неё толпились туристы, которые фотографировали заснеженные крыши и уличных художников, пытающихся продать свои работы. Эмили смотрела на них с лёгкой завистью. Когда-то она тоже мечтала стать уличной художницей, но теперь её вдохновение куда-то исчезло, словно его унесло зимним ветром.

Она дошла до площади Тертр и зашла в одну из кофеен. Внутри было тепло и уютно, стены украшали старые чёрно-белые фотографии Парижа, а за стойкой бармен с седыми усами наливал кофе в крошечные чашки. Эмили заказала чашку капучино, села у окна и достала блокнот. Его обложка была потрёпана, а уголки страниц загнуты. Она пыталась рисовать, но линии получались неровными, а идеи — туманными. Всё, что она могла изобразить, были тени и силуэты, которые преследовали её во снах. Её рука дрожала, и она сжала карандаш так сильно, что он чуть не сломался.

**

Вернувшись домой, Эмили зажгла свечи, чтобы создать хоть немного уюта, но их свет казался слишком слабым, чтобы разогнать тьму. Пламя колебалось, отбрасывая на стены причудливые тени, которые напоминали ей о чём-то давно забытом. Она села на диван, его обивка была потёртой, с выцветшими узорами, и взяла в руки старую фотографию бабушки, которую нашла в одной из коробок. На фотографии бабушка была молодой, улыбающейся, с мольбертом в руках. Она стояла на фоне базилики Сакре-Кёр, её глаза светились тем же огнём, который Эмили когда-то чувствовала в себе.

Эмили задавалась вопросом, что бабушка чувствовала, когда жила здесь. Была ли она счастлива? Или её тоже преследовали тени? Она провела пальцем по фотографии, как будто пытаясь почувствовать связь с тем временем. На заднем плане фотографии виднелась крошечная кофейня, где, возможно, бабушка пила кофе, обсуждая свои мечты с друзьями. Эмили вздохнула и положила фотографию на стол. Её взгляд упал на фарфоровую балерину. Трещина на её руке казалась ещё глубже, чем раньше.