Темные сны Парижа

Глава 6. Знакомство на мосту

Эмили вышла из антикварного магазина, её душе было далеко от спокойствия. Портрет Люсьена, его эскизы, его история... всё это было словно кусочки пазла, который она должна была собрать, а в голове крутились слова Анри: "Он может быть опасен". Она шла по набережной Сены и не могла отделаться от ощущения, что чьи-то глаза следили за ней, даже когда она вышла из магазина. Каждый шаг по снегу отдавался в её голове, как эхо, напоминая о том, что она теперь часть чего-то большего, чего-то, что она ещё не до конца понимает.

На мосту Александра III она остановилась, чтобы полюбоваться видом, и заметила темноволосого молодого человека, который фотографировал город. Он был одет в тёплую куртку и шарф, а в руках держал профессиональную фотокамеру. Его взгляд был сосредоточен на чём-то вдалеке, но когда он заметил Эмили, то улыбнулся ей. Его улыбка была тёплой, но в ней чувствовалась лёгкая грусть, как будто он искал что-то, что давно потерял.

— Красивый вид, не правда ли? — сказал он, подходя к ней. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность.

Эмили кивнула, чувствуя лёгкое смущение. Она не ожидала, что кто-то заговорит с ней, особенно сейчас, когда её мысли были так далеки от реальности.

— Да, — ответила она, её голос звучал тише, чем она хотела. — Париж всегда прекрасен, особенно зимой. Но иногда... иногда он кажется таким далёким, даже когда ты стоишь прямо в его сердце.

Молодой человек посмотрел на неё с интересом, его глаза блеснули.

— Я Рафаэль, — представился он, протягивая руку, — Рафаэль Дельмас. Фотограф. Специализируюсь на "скрытой стороне Парижа". На том, что люди обычно не замечают.

— Эмили Дюпон, — ответила она, пожимая его руку. Его ладонь была тёплой, несмотря на холод. — Я художница. Вернее, пытаюсь быть.

— Художница? — заинтересовался Рафаэль, его голос стал чуть живее. — Что вы рисуете? Или, может быть, что вы пытаетесь нарисовать?

Эмили задумалась. Она не хотела рассказывать о Люсьене Морено, но что-то в Рафаэле вызывало у неё доверие. Его глаза, такие же тёмные, как и у неё, казалось, видели больше, чем просто поверхность вещей.

— Я изучаю старые техники и символы, — сказала она, её голос звучал неуверенно, но в нём чувствовалась искренность. — Сейчас я работаю над серией картин, связанных с историей Парижа. Но... это не просто картины. Это что-то большее. Я не могу объяснить.

Рафаэль улыбнулся с пониманием.

— Звучит интересно. Я тоже люблю историю. Особенно то, что скрыто от глаз. Париж — это город, который хранит множество тайн. Некоторые из них просто ждут, чтобы их нашли.

Эмили почувствовала, как её сердце забилось чаще. Слова Рафаэля звучали так, как будто он уже знал, о чём она думает.

— Вы знаете что-нибудь о Люсьене Морено? — спросила она, стараясь говорить непринуждённо, но её голос выдавал волнение.

Рафаэль задумался, его взгляд стал более сосредоточенным.

— Люсьен Морено... Это имя звучит знакомо. Кажется, я слышал о нём от своего деда. Дедушка был коллекционером старинных картин. Если хотите, я могу поискать информацию. Но... — он сделал паузу, его голос стал серьёзным. — Мой дед считал, что его работы были... особенными. Но он никогда не говорил, в чём именно заключалась их особенность. Только предупреждал, что некоторые вещи лучше оставить в прошлом.

Эмили почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она посмотрела на Рафаэля, и в его глазах увидела то же самое напряжение, которое чувствовала сама.

— Я понимаю, — сказала она, её голос звучал тихо, но твёрдо. — Но мне действительно нужно узнать о нём больше.

Рафаэль кивнул, его взгляд стал более мягким.

— Тогда, может быть, я смогу помочь. Давайте обменяемся контактами. Если я найду что-то, я сразу свяжусь с вами.

Эмили согласилась, и они обменялись номерами. Когда их пальцы случайно коснулись друг друга, она почувствовала лёгкое покалывание, как будто между ними пробежала искра. Рафаэль улыбнулся, и в его глазах появилось что-то тёплое, но в то же время загадочное.

— До встречи, Эмили, — сказал он, его голос звучал как обещание. — Будьте осторожны. Париж — не простой город. И он сам выбирает тех, кто должен узнать его тайны.

Эмили смотрела, как Рафаэль уходит, и его силуэт растворяется в снежной пелене. Она знала, что её жизнь уже никогда не будет прежней. Париж, который когда-то казался ей просто городом, теперь стал для неё лабиринтом, полным загадок. И Люсьен Морено был ключом к этому лабиринту.

Эмили шла домой, размышляя о встрече с Рафаэлем. Она чувствовала, что её поиски начинают обретать форму. Но в то же время она понимала, что чем дальше она продвигается, тем больше вопросов у неё возникает. И тем больше она чувствует, что за ней наблюдают.

Она подняла глаза на небо. Над Парижем сгущались тучи, предвещая снег. Эмили ускорила шаг, стараясь не оглядываться. Но ей казалось, что тени на улицах стали гуще, а в воздухе витало что-то... незримое. Она плотнее закутала шею шарфом от пронизывающего холодного ветра, стараясь согреться.

**

Эмили вернулась домой. В её сумке лежали копии документов и фотографий, которые ей дал Анри. Она чувствовала себя одновременно взволнованной и подавленной. Всё, что она узнала о Люсьене Морено, казалось одновременно невероятным и пугающим. Но больше всего её беспокоил портрет. Его глаза, казалось, преследовали её, даже когда она закрывала свои.

Она поставила сумку на стол и достала блокнот с эскизами Люсьена. Листая его, она заметила, что некоторые рисунки были подписаны странными символами, которые она не могла понять. Она взяла смартфон и сделала несколько снимков, чтобы позже попытаться расшифровать их.

Эмили разожгла камин, и чтобы согреться, устроилась в кресле с чашкой горячего шоколада. В современном мире камин служил скорее декоративным элементом, чем источником тепла. Она вспомнила, как бабушка рассказывала ей о старых парижских каминах, которые когда-то согревали весь город. В XVII веке их чистили маленькие дети из бедных савойских семей — «un ramoneur savoyard». Их нанимали, потому что узкие дымоходы могли пролезть только они. Родители подписывали контракты, веря обещаниям, что дети будут сыты, одеты и обучены, но на деле всё оказывалось иначе. Работали дети по двенадцать часов в день, а платили им гроши. Лишь почти в конце XIX века был принят закон, запрещающий труд детей до двенадцати лет, и эти маленькие трубочисты, наконец, обрели свободу.