Тёмные знамения

Пролог

Тёмные знамения ,

Глава 1 , Пролог : Всё начинается с шутки .

— Кома глубокая, — санитар Лёня зевнул, почесав щетинистый кадык, не отрываясь от монитора, где зеленые змейки жизненных показателей ползли ровно, словно по линеечке. — Реакции на свет ноль, болевой порог отсутствует, зрачки — две черные дыры в никуда. Но она… говорит, Иван Сергеевич. Уже шестой час без остановки. Я сначала думал — глюк аппаратуры, помехи какие. Перезагрузил, проверил кабели — чисто. А она шепчет и шепчет, словно молитву читает. Жутко, знаете ли. Особенно ночью, когда в коридоре ни души.

Врач Иван Сергеевич Разумовский поднял бровь — ту самую, левую, с седым шрамиком у переносицы, память о неловком студенте-практиканте двадцатилетней давности. Пятнадцать лет в реанимации, из них пять — заведующим отделением интенсивной терапии. Он привык к странностям человеческого тела, к его последним судорогам и необъяснимым всплескам сознания перед уходом. Но чтобы коматозник бубнил без передышки, словно заведённый метроном? Такое он видел лишь однажды, в ординаторской, когда коллега включил запись с «белой горячкой». Но там был бред, хаос слов, осколки сознания. Здесь же…

— Запись есть? — голос его прозвучал суше, чем хотелось бы. Он вдруг ощутил холодок в солнечном сплетении — тот самый, предвестник неприятностей, который не подводил его ни разу с афганской командировки.

Санитар Лёня — мужчина лет пятидесяти с вечно влажными ладонями и запахом дешёвых сигарет от форменной куртки — кивнул и щёлкнул тумблером старенького диктофона «Sony», который таскал с собой для записи «интересных клинических случаев», а на деле — для прослушивания аудиокниг в ночные дежурства.

Из динамиков, сквозь шипение и потрескивание, поплыл шёпот. Слишком чёткий для человека с закатившимися зрачками, с полным отсутствием реакции на внешние раздражители. Слишком спокойный, ритмичный, почти гипнотический для той, кого три дня назад нашли в центре кровавой звезды посреди глухого леса, в урочище Гнилое.

«…я закрыла её… я закрыла её накрепко… он не пройдёт…»

Разумовский замер, ощутив, как волоски на руках встали дыбом, пробиваясь сквозь ткань накрахмаленного халата. В карте, лежавшей на столе под толстым стеклом, чёрным по белому было записано его же рукой со слов сопровождавших медиков скорой: «Марина В., 19 лет. Сирота. Доставлена в бессознательном состоянии с места массовой гибели людей (предварительно — 12 трупов). При внешнем осмотре телесных повреждений не обнаружено. Зрачки не реагируют на свет. Кома неясного генеза. Со слов очевидцев, на месте происшествия находилась в сознании, повторяла одну и ту же фразу на неизвестном языке. При транспортировке впала в кому. Рефлексы отсутствуют. На ЭЭГ — минимальная активность, не характерная для вегетативного состояния».

«…я закрыла дверь… он не выйдет… никогда не выйдет…»

— Выключи, — сказал врач. Голос сел, словно он кричал целую ночь, а не просидел последние часы над отчётами для министерства. — Выключи немедленно.

Санитар не успел. Динамик хрипнул, издав высокий, почти ультразвуковой звук, от которого заложило уши, и голос стал совсем тихим, усталым, почти сонным, как у ребёнка, который наконец договорил долгую вечернюю молитву перед тем, как провалиться в сон:

«…он не выйдет… никогда… я закрыла… навсегда…»

Свет в палате интенсивной терапии моргнул — раз, другой, словно кто-то огромный за окном, за пределами реальности, провёл ладонью по стеклу, заслоняя луну. Монитор жизненных показателей пискнул тревожно и показал короткий, острый всплеск мозговой активности — игла самописца дёрнулась вверх, прочертив острый пик на ровной линии, и тут же вернулась к прежнему, почти плоскому ритму. Марина перестала шептать. Губы её замерли, сомкнувшись, и на лице, до того безмятежном, словно восковая маска, проступило странное выражение — не улыбка, не гримаса боли, а тень глубочайшего облегчения, словно она наконец закончила работу, длившуюся вечность, и теперь может позволить себе просто… быть.

Разумовский вытер лоб тыльной стороной ладони, ощутив липкий холодный пот.— Свяжитесь с операми, — тихо сказал он, глядя на неподвижную фигуру девушки за стеклом. — Теми, кто вчера был в лесу. Следователем Ковалёвым, кажется. И… пусть пришлют кого-нибудь. Из Москвы, из области, мне всё равно. Мне кажется, мы не всё знаем про эту девочку. И про то, что там случилось.

Лёня, чьё лицо приобрело цвет несвежей простокваши, торопливо закивал и выскользнул в коридор, прижимая к груди диктофон, словно величайшую драгоценность или, напротив, бомбу с часовым механизмом.

А врач остался стоять у стекла, глядя на Марину. Обычная девушка. Русые волосы разметались по подушке, худые плечи едва угадывались под больничной простынёй, лицо бледное, с мелкими, почти незаметными веснушками на переносице. Ничего особенного. Одна из тысяч, что проходят через эти стены. Но сейчас, в свете моргающих мониторов, в тишине палаты, где единственным звуком было мерное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких, она казалась ему… стражем. Тем, кто стоит на границе миров и держит дверь закрытой.

И от этого ощущения у Разумовского, человека сугубо материалистического, прошедшего Афган и три волны ковида, вдруг заныли старые раны и захотелось перекреститься.

В лес они поехали сразу после последнего экзамена — шумные, взвинченные свободой, пропитанные запахом дешёвого шампуня, пота и предвкушения. Четырнадцать человек на двух раздолбанных «газелях», взятых в аренду у знакомого водилы за символическую плату и обещание «не ушатать тачку в хлам». Бутылки звякали в рюкзаках, как стеклянные колокольчики, колонки JBL уже орали на всю парковку общаги, исторгая басы какого-то модного рэпера, а воздух дрожал от июньского зноя и комариного гула, предвещая душную ночь.

Серёжа Лосев сидел на переднем сиденье первой «газели», полубоком к водителю, и постукивал пальцами по косяку двери в ритм несуществующей мелодии, звучавшей только в его голове. Местный заводила, вечный третьекурсник факультета культурологии с глазами цвета мутного пива и вечной небритой щетиной, которую он считал признаком брутальности, а девушки — неряшливости, умел собрать вокруг себя толпу. На нём была выцветшая футболка с логотипом «Nirvana», драные джинсы и на шее болтался шнурок с кулоном в виде пентаграммы — не серебро, так, дешёвый сплав, купленный в ларьке у вокзала, но носил он его с таким видом, будто за плечами у него Гримуар Гонория и пара-тройка успешных вызовов демонов. Оккультизм, мистика, «тёмная сторона луны» — он сыпал этими словами, как семечками, и девчонки хихикали, а парни одобрительно хлопали его по плечу. Сегодня он обещал «незабываемую ночь у костра» и вёз с собой какую-то старую книгу в переплёте из свиной кожи, которую купил на барахолке за три сотни у слепого старика, клявшегося, что «эта вещь непростая».