Тёмный эльф и маленький орк

Пролог и Глава 1. Хозяин

Пролог

Хозяин смотрел сверху вниз. Чаузи не поднимала глаз — боялась встретиться взглядом. Её орочьи уши горели. Брови предательски поползли вверх. На зелёной коже румянец не скрыть — тёмный эльф наверняка всё видел. Девушка ощущала, что он не отворачивается. Краем глаза она видела его подбородок — острый, повёрнутый в сторону рабыни. Они были так близко друг к другу, что чувствовалось, как по коже бежал тёплый воздух из его носа с горбинкой, как у вороны. А дыхание пахло кислыми тёмными забродившими ягодами.

Тёмный эльф в кресле — худой, неестественно высокий для низкой таверны. Голый торс перепачкан кровью, в руке — бутылка вина. Не выпуская её, он коснулся своей челюсти осторожно, словно примеряясь к боли. В движениях читалась высокомерная грация. Она никогда не встречала таких красивых людей. Плавная линия подбородка и челюсти уходила в эльфийские уши. А те — бледно-голубые, чуть прозрачные и длиннее орочьих — не поднимались высоко, но добавляли загадочности. Они заставляли думать о том, на что способен их владелец, и какие древние секреты ему известны.

Губы, тёмные, словно после черники, не произносили слов, но розовая слизистая кожа проскальзывала и сообщала, что они на самом деле не чёрного цвета. Чаузи испытала знакомое ощущение, когда ей нравился кто-то, но она чувствовала себя недостойной, не имевшей права заинтересоваться. Красивые мужчины всегда знали, что достойны такой же красивой девушки. Но самой Чаузи было удивительно, что орчиха волновалась и допускала мысли о том, что её могут захотеть.

Надежда на нежное прикосновение болела. Маленькой точкой в большой застенчивой, строгой к себе душе. Щёки и уши ещё больше розовели, а частый стук сердца заставлял орчиху замечать эту болезненную сладость. Мысли предостерегали её не только от эльфа, но и от собственных глупых надежд. Выглядеть глупо — хуже всего на свете. Но как же он был прекрасен. Широкая спина, склонённая над ней. Молчаливая загадка. Дерзкая высокомерная развязность. Чёрные волосы, падающие на глаза. Спокойный взгляд. Опасного эльфа почти можно было желать.

Послышался глоток. Пауза — и лёгкое недовольство, которое она скорее почувствовала, чем увидела. Вино, должно быть, кислое. Она вновь ощутила, что он смотрит. Чаузи не осмелилась взглянуть выше его подбородка. Она лишь продолжала работать.

Из его раны ещё шла кровь, но края высохли — и Чаузи слегка прижимала холодную тряпку, стараясь не делать больно. И не тереть — не тревожить. Кровавые пятна на серой коже намокали, оттого становились липкими и усиливали запах железа.

Чаузи выжимала тряпку. По её запястью бежали прозрачные розовые капли — щекотали кожу, хотелось вытереть их о белую рубашку. Но она принадлежала эльфу. Тёмный велел надеть на себя и «выбросить грязные рабские обмотки». Чаузи тогда так и сделала. Теперь смахивала капли его крови с локтей в ведро и опускала ткань в холодную воду. Тряпка выплёвывала пузыри и выпускала кровь расплывающейся дымкой, словно краска. От усилия орчиха наклонялась вперёд. Колени затекали и ныли от деревянного пола. Она стояла на них почти вплотную, и оттого было лишь труднее не думать о взгляде сверху.

Сквозняк холодил кожу, и та становилась гусиной. Гнал по полу запах таверны — навязчивый и отталкивающий. Как же она раньше не ценила чистоту хвойного воздуха? Дома, в лесу, пусть даже одежда всегда была напрочь пропахшей костром, от почвы тянуло сыростью и гнилью, а племенные кабаны — особенно секачи — воняли мускусом, мочой и землёй, но там был воздух.

Там на родине Чаузи нравился аромат сена, свежего тёплого молока с паром, творожного сыра, жареного мяса перепелов с пузырившимся горячим жирком на коричневой коже. Ещё смолистой древесины. Она стреляла искрами, давая янтарные отблески на каплях жидкой смолы, когда горела в лучине. Их жгли для света перед сном, и это наполняло комнату густым хвойным запахом. Свежим, целебным. Дым выходил из отверстия в шатре и оставлял собравшихся дышать этим спокойным исцеляющим духом.

Приятно пахли и заваренные в котле травы мяты, липы, ромашки. Иногда с цветочным мёдом, и тогда запах становился слаще. Чаузи пила завар на ночь и хорошо спала. Маленькой она прижималась к маме. Хвойный запах сменялся запахом её волос. Густых и чёрных. У местных людей таких волос нет.

Она снова и снова перебирала родные запахи, стараясь удержать каждый, лишь бы отвлечься от местного смрада.

Чаузи впервые в портовом городе. В таверне пахло рыбой — тяжело, застарелым духом. От матросов несло несвежим потом и перегаром, от грузчиков разило табаком. К этому примешивались чеснок и лук. Где-то рядом варили пиво — она слышала об этом запахе, но никогда не чувствовала его прежде. Тёплый, хлебный, почти уютный — но слабый, едва пробивавшийся сквозь всё остальное. Хотя бы в этом тонком аромате нашлось утешение для чувствительного носа Чаузи — носа лесного орка.

Она старалась не смотреть на его руки — длинные пальцы были красивы даже в крови. Казалось, вот ещё мгновение, и они сомкнутся на её шее.

Она замечала, что он не отводил взгляда. Не от её рук — от чего-то другого. От пауз между вдохами, быть может. От того, как она замирала перед каждым прикосновением. Чаузи пыталась не делать этого — но всё равно замирала.

Его взгляд она чувствовала на коже — бесцеремонный, как у того, кто имеет право. Спрятаться было некуда. Закрыться — тоже. Чаузи останавливала мысли о том, что может быть у него на уме.

Тряпка коснулась глубокой раны. Эльф резко вдохнул сквозь зубы. Чаузи вскинула на него испуганный взгляд. Он щурился от боли — длинные чёрные ресницы едва оставляли просвет янтарным глазам, — но в уголке рта уже проступала тень довольной улыбки.