Темный лорд и его травница

Глава 1

Рассвет на Серой Полосе никогда не бывает добрым. Я знаю это лучше других. Каждое утро просыпаюсь за час до солнца. Петухи ещё молчат, а я уже стою босыми ногами на холодном глиняном полу и смотрю в щель между ставнями.
Туман, белый и густой, как парное молоко ползёт с Шепчущего леса. Он затягивает Ветряной Хутор целиком, делает его невидимым для чужих глаз. И именно за это я люблю это место.
Никто не придёт в тумане. Никто не увидит.
Я накидываю шерстяную шаль, грубую, серую, совсем не ту, что мне хотелось бы носить. Год назад, когда я только поселилась здесь, у меня была зелёная, яркая, как весенняя трава. Пришлось сжечь. Слишком заметно, слишком опасно.
Я зажигаю свечу и подхожу к печи. За ней, в тайнике под половицей, лежит то, ради чего я каждое утро встаю и за что каждую ночь молюсь древним богам, в которых уже никто не верит.
Книга. Я вытаскиваю её осторожно, как младенца. Переплёт из дублёной кожи, потрескавшийся от времени. Застёжка из тусклой меди. И запах — травы, воск, пергамент, такой знакомый, такой родной. Запах дома.
– Доброе утро, бабушка, – шепчу я, хотя бабушки не стало семь лет назад.
Открываю книгу на закладке из сушёной полыни. Перечитываю еще раз рецепт, по которому нужно сварить отвар от лихорадки у детей. Проверяю пропорции — шесть частей зверобоя, две части ромашки, одна часть корня девясила.
– Все правильно. Только вот что я буду делать, когда девясил закончится?
В том, что лекарства хватит на всех уверенности нет. Ее никогда нет, уж слишком опасное занятие сбор трав. Всеми не запасешься, все на себе не утащишь.
Травников (они же лекари) уничтожили сто лет назад. Сжигали на площадях вместе с книгами, рецептами и семенами. И не потому, что боялись колдовства. Нет. Причина была гораздо страшнее.
Оба королевства — и Альдион, и Моргрейв — решили, что лечить врага нельзя. Травник мог перейти на другую сторону, мог спасти раненого командира, мог вернуть в строй солдата, который уже одной ногой стоял в могиле. Травникам было все равно кого лечить, для них, что враг, что союзник — больной, требующий помощи.
Поэтому травников убили всех. До одного.
Чтобы никто, на этой земле и на той, не мог залечить рану, зашить порез, сбить лихорадку. Чтобы армии умирали сами. Чтобы война стала быстрее и дешевле.
Это сработало. Война, затянувшаяся на десятилетия, закончилась. Моргрейв одолел Альдион — просто потому, что у него оставалось больше солдат. Зло победило добро количеством.
И даже после войны страх не ушёл. Первые годы иногда ещё рождался ребёнок, который чувствовал землю. Который мог зажать в ладони лист и сказать: «Это вылечит». Который видел болезнь раньше, чем она проявлялась на коже. Таких детей отнимали у матерей и тоже сжигали. Всех, без разбора и проверки, всех, на кого только укажут: «он травник».
И длилось это три поколения после войны, до тех пор, пока все не были уничтожены.
Моя семья выжила потому, что научилась прятаться. Бабушка рассказывала: её бабушка была ещё ребёнком, когда начались в их селении сожжения. Семья бросила дом, сожгла все травы, закопала книгу в лесу и притворилась обычными крестьянами, которые понятия не имеют о даре.
Но наш дар не угасал, передавался от матери к дочери, становясь сильнее из поколения в поколение. Никто из нас никогда не лечил чужих открыто. Только своих, только тех, кто поклялся молчать. И каждый раз — с оглядкой, с замиранием сердца, с готовностью бежать.
Бабушку убили семь лет назад. В той деревне, где мы тогда остановились, мы не собирали травы, никого не лечили. Мы просто хотели перезимовать. Сосед донёс, что она «странно смотрит на больных».
Её сожгли на рассвете. Я стояла в толпе и смотрела. Я не имела правда ни на скорбь, ни на печаль. Потому что, если бы заплакала — меня бы узнали.
Я дожила зиму в этой деревне, мне нельзя было поспешно уходить. Изо дня в день я практиковалась в словесной магии, надеясь наслать кару на соседа. Но мне на роду положено было лечить, а не проклинать, так что оставила его жизнь на волю богам. И по весне, откопав бабушкину книгу, я ушла из деревни.
Я не знаю, выжил ли кто-то ещё. Может, где-то в горах или в глухих лесах прячется такая же, как я. Может, нет. Но я уверена в одном: если они и есть — они молчат. Так же, как молчу я.