Тёмный Павлин в воспоминаниях

Глава 2.Вражда от родных

Пока Тори, пригнувшись, пыталась увести дрожащую Ману в тень бамбуковой рощи, к ней прорвался сквозь дым её двоюродный брат Лим. Его лицо, обычно светившееся глуповатой ухмылкой, было искажено чем-то чужим — страхом, перебродившим в злобу.

— Всё из-за тебя, проклятая девка! — прошипел он, хватая её за запястье так, что кости хрустнули. Его пальцы впились в её кожу, точно когти. — Это твоё пророчество! Ты нас всех в могилу свела!

В его глазах она увидела не брата, а отражение тех самых шепотов, что витали над деревней с её рождения. Вся накопившаяся за семнадцать лет ярость от несправедливых взглядов, от недоговорённостей, от клейма, которое она носила, даже не зная его формы, — всё это вырвалось наружу единым, ослепляющим порывом.

Заряженная пощечина прозвучала как удар молнии. Глаза Лима дико блеснули от шока. Тишина, странным образом наступившая между ними в самом центре хаоса, длилась долю секунды.

— Очнись, брат! — её голос был низким, хриплым от дыма и ярости. Слёз не было. Только жгучее недоумение. — Причём тут я? Ты видишь стрелу? Ты видишь огонь? Это — их руки! Их злоба! А я что сделала? Родилась? Отмечала день рождения? Пытаюсь спасти свою мать и твоего будущего племянника?

Она вырвала руку, показывая на расползающееся пламя, на перекошенные от страха лица. В её жесте была не просто защита, а первый вызов. Вызов глупой судьбе, слепой вере в слова шамана и собственному племени, которое было готово видеть в ней врага, а не дочь.

Лим отшатнулся, потирая щёку. В его взгляде злоба ещё клокотала, но её уже разъедала первая, неуверенная трещина сомнения. Он видел не «Птицу Рассвета», не символ раздора, а просто Тори — испачканную сажей, с распущенными волосами, стоящую между огнём и беременной женщиной. И в этой картине не было места для пророчеств. Только для правды: они были в опасности, а её первой мыслью была защита.

Но было уже поздно. Семя раздора, брошенное Лином, упало на благодатную почву общего страха. И другие глаза, наблюдавшие за этой сценой из темноты, уже не видели в пощёчине отчаяния сестры. Они видели «проклятую девку, бьющую своего брата». И этого было достаточно, чтобы старая легенда ожила с новой, ужасающей силой.

— Ты знаешь, кто это устроил? — голос Тори был тихим, но в нём кричала злоба.Она всё ещё прикрывала тело матери, но её глаза, полные дыма и ярости, впились в Лима. — Отвечай. Немедля.

Лим замолчал. Его взгляд метнулся к пылающему столу, к фигурам воинов, уже строивших оборону. И что-то в нём надломилось — желание защитить отца? Или просто усталость от лет лжи? Он выдохнул, и слова потекли, горькие и обжигающие, как тот самый огонь:

— Знаю, сестра. Это наследный принц Кацо .. мой отец . Точнее, тот, кто зовётся моим отцом. Чьи руки когда-то отвергла твоя мать. А вместо будущего вождя выбрала простого рыбака. Этот нерожденый ребенок твой будущий брат , он тебе он только по матери родной будет.

Тори почувствовала, как почва уходит из-под ног. «Мой отец... твоя мать...»

— Это его стрелы, — Лим говорил быстро, с каким-то болезненным ожесточением. — Отец хотел укрепить наши кланы! Связать кровью! А твоя мать всего лишь повелась на другого. На позор. На обычного работягу!

— О чём ты толкуешь, Лим?! — её голос сорвался. Она схватила его за плечо, тряся, пытаясь встряхнуть этот бред. — Ты же мой брат! Двоюродный! Нельзя же семьям смешиваться! Это грех!

И тогда он рассмеялся. Коротко, горько, почти истерично.

— Да что ты знаешь, глупая? Я-то ему не родной сын. А приёмный. Его взгляд стал острым, пронзающим. — Поэтому он и хотел жениться на твоей маме. Законно. Чтобы объединить кровь не через сестёр, а через супругов. Но она... она же ему названая сестра, да? Так нельзя же. По вашим святым правилам.

Мир вокруг Тори сжался до точки. Шум битвы, крики, треск огня — всё это отступило, заглушённое грохотом правды, которая обрушивалась на неё каменными глыбами.

— Боже... — прошептала она. — Как всё... трудно.

— И тебе ничего не рассказали? — Лим скривил губы в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Мама твоя тоже была приемной дочкой Главе клану. Но она — дочь его покойного брата — всё же вступила в престол по праву крови. А мой отец... он всего лишь приёмный сын того же брата. Чужак, которого пожалели. Поэтому тебя так и ненавидят. Ты — дитя той, что заняла его место у власти. И дитя того, кого она предпочла ему. Ты — живое оскорбление. Пророчество было просто... удобным поводком. Чтобы все поверили, что ненавидят тебя за волю духов, а не за человеческую злобу.

Он отступил на шаг, его лицо снова стало закрытым.

— Вот и вся наша великая вражда, сестра. Не небеса нас рассудили. Обычная... семейная склока.

И он растворился в дыму, оставив Тори одну — с беззащитной матерью, с пылающим домом и с правдой, которая оказалась в тысячу раз страшнее любого пророчества.