Тёмный Павлин в воспоминаниях

Глава 3.Боль от правды

Укрывшись в заброшенной хижине на краю глухой деревни, Тори наконец позволила себе выдохнуть. Мать, Ману, молча сидела, уставившись в стену. И тут её тело резко дрогнуло, как от удара. Она вскрикнула, сжав живот, и вся её тяжесть обрушилась на дочь.

— Дочка... — её голос был тонкой нитью, готовой порваться. Лицо покрылось смертельной бледностью. — Я... долго не проживу. Прости...

— Мама, нет! — в голосе Тори прозвучал чистый, животный ужас. Она обхватила мать, пытаясь удержать её тепло, её жизнь. — Ещё же братик в тебе! Держись! Я прошу, мы справимся! Она трясла её за плечи, как будто могла встряхнуть в неё волю к жизни.

Отчаяние поднялось комом в горле и вырвалось наружу воплем, разорвавшим тишину глухого леса:
—ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ НАМ!

Она кричала, не веря, что их услышат. Кричала в пустоту, в ночь, к безразличным звёздам.

И вдруг — шаги. Быстрые, уверенные. Из-за поворота тропы выбежала женщина в простом платье и потёртом платке. Её глаза, острые и быстрые, метнулись к ним, и в них вспыхнуло не просто сострадание, а шок узнавания.

— Сестра... ты что ли? — женщина прошептала, падая на колени перед Ману. Она откинула край её накидки, и её пальцы задрожали. — Боже... Да ты же вся белая... Её взгляд скользнул вниз, к неестественно выпирающему животу. — Так ты беременна...

Она тут же преобразилась. Испуг сменился жёсткой, хозяйственной решимостью. Она резко обернулась к Тори, тыча пальцем в сторону ручья:
—Девочка, быстро! Беги за водой! Беги, говорю тебе!

Тори застыла на мгновение в полном шоке. Кто эта женщина? Как она смеет приказывать ей, дочери вождя? Но в глазах незнакомки горела не злоба, а отчаянная срочность — та же, что клокотала сейчас в её собственной груди. Выхода не было.

Она рванула с места, ноги сами несли её к воде. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Она набрала в пригоршни и в подол сколько могла, и помчалась назад, вода хлестала через край, смешиваясь со слезами.

— Давай, давай, пей, моя Ману, — женщина, уже сидя на земле и держа голову матери на коленях, говорила мягко, но настойчиво, поднося мокрый край платка к её губам. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Ману, сделав несколько глотков, приоткрыла глаза. Взгляд её, туманный от боли, сфокусировался на лице незнакомки. И на её потрескавшихся губах дрогнула тень чего-то — то ли удивления, то ли давней, забытой нежности.

— Кристи... — выдохнула она, почти беззвучно. — Спасибо... тебе...

И затем её глаза снова закатились, и она обмякла, потеряв сознание. Но слово уже было произнесено. Имя.

Кристи.

Тори стояла над ними, мокрая, дрожащая, с пустым подолом, и смотрела на эту женщину — Кристи — которая держала её мать так, будто знала её всю жизнь. И в воздухе повис вопрос, громче любого крика:
Кто ты? И почему моя мать зовёт тебя сестрой?

Сознание вернулось к Ману лишь на миг. Глаза открылись, но взор был мутным и устремлённым в пустоту, будто она видела то, чего не видели другие.
—Он... малыша на счёт взял... — выдохнула она, и в шёпоте звучала леденящая уверенность. Её пальцы слабо сжали руку дочери. — Прошу... позаботься о нём. Как... родная сестра. Прошу...

У Тори похолодело внутри. Эти слова звучали не как просьба, а как завещание и приговор.
—Мама, нет! Как же так?! — её голос дрогнул, в нём заплясали паника и детское неповиновение. Она приникла к матери, тряся её за плечо. — Не бросай нас! Прошу, держись!

И тут вмешалась Кристи. Её лицо было жёстким, как скала, но в глазах бушевала та же буря.
—Другого выбора нет, девочка, — её голос прозвучал резко, отрезая пространство для иллюзий. — Либо они вместе сейчас умрут. Либо... только твоя мама. Малыш не выйдет сам, а её силы на исходе.

Она опустилась перед Тори, взяв её за подбородок и заставив встретить свой прямой, неумолимый взгляд.
—Ты — взрослая. Ты всё выдержишь. Ты — её дочь и сестра этому ребёнку. В её голосе прорвалась хриплая нежность. — Так что давай, родная. Помоги маме... чтобы она хоть немного увидела своего сына. Прошу. Соберись, куколка. Для неё. Для него.

В этих словах не было жестокости — только страшная, хирургическая правда. Тори задрожала. Слёзы хлынули градом, но всхлипы застряли в горле. Она посмотрела на бледное, отрешённое лицо матери, на округлившийся живот — на будущее, которое вот-вот могло превратиться в двойную потерю.

И в этот миг отчаяния что-то в ней схватилось за край, перевернулось и встало на дыбы. Она резко вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Кивнула. Не потому что смирилась. А потому что приняла вызов.
—Что... что мне делать? — спросила она, и её голос, ещё влажный от слёз, прозвучал тихо, но твёрдо.

Кристи, видя эту вспышку решимости, слабо кивнула — кивком равного.
—Держи её. Говори с ней. Не дай ей уйти в ту тьму. А я... я сделаю всё, что в моих силах. Чтобы он жил. Чтобы она его услышала.

Тори обхватила холодную руку матери обеими руками. И начала говорить. Не молиться. Не плакать. А рассказывать. О самом ярком солнце над рекой. О смехе отца. О первом своём луке. Она вплетала в речь все якоря памяти, все обрывки счастья, пытаясь удержать душу матери в этом мире. Хотя бы на один вздох. Хотя бы на один первый крик.

Тишину в душной хижине нарушил слабый, но упрямый крик. После долгих и тяжёлых родов на свет появился будущий наследник.

Кристи, вытирая со лба пот и кровь, бережно завернула крошечное тельце в чистую тряпицу и поднесла его к лицу Ману. Та была уже на грани. Всё, что осталось от неё — это тусклый, угасающий свет в глубине глаз. Но когда этот свет упал на сморщенное личико сына, в нём вспыхнула последняя, тёплая искра.

Её губы, почти белые, едва дрогнули. Она собрала последний остаток сил, чтобы подарить ему имя.

— Кё... — выдохнула она, и этот шёпот был яснее любого крика. — Мой мальчик...

Больше не было слов. Не было вздоха. Искра погасла. Веки Ману медленно сомкнулись, и всё её тело обмякло, разом потеряв то невероятное напряжение, что держало её все эти часы. Её грудь больше не поднималась.