Тёмный Восход

Глава 4. Темный Восход.

Вы придумали себе ничтожное счастье – умереть последним!

А. Толстой

Длинный призрачный туннель окончился каким-то тёмно-серым, в сильном полумраке помещением без всяких окон.

Стоял стол непонятно, где — то ли в центре, то ли у стены, то ли в углу. Перед столом, боком к нему, находился стул. Со стола на стул глядела бледным неярким светом конторская лампа.

От неё и образовался этот загадочный полумрак. На её слабый свет и шёл Казимир Иванович по туннелю. Тусклого освещения хватало лишь на то, чтобы старый охранник с трепетом угадывал очертания туннеля

За столом кто-то был — невидимый и тихий. Висела полная тишина, всё замерло здесь в ожидании Казимира Ивановича. Он тоже встал недвижим, не зная, куда идти и куда себя девать. Загадочная всеобщая неподвижность длилась некоторое время.

Странное место!

У Казимира Ивановича появились ощущение полной собственной прозрачности и чувство неясной вины. Обнаружилось необычайное свойство этого нового пространства! Казимир Иванович физически осязал, как в воздухе стали порхать и носиться, как рой ночной мошкары вокруг фонарного столба, его испуг и обескураженность от непонятности приключения с ним.

Где он находится? Кто там, за столом? И как отсюда выбраться? Вопросы именно что носились вокруг него, а не удерживались внутри!

«Виноват, во всём виноват!» — вывалился в пространство из головы Казимира Ивановича внутренний вопль и стал очевидным для всех присутствующих.

От выпорхнувшего наружу внутреннего крика Казимира Ивановича за столом вдруг ожил некто, будто бы его включили, завозился, словно поудобней устраиваясь, и, наконец, произнёс низким голосом:

— Проходите к стулу, Испытуемый, садитесь.

Испытуемый, Казимир Иванович, вздрогнул, всмотрелся в сумрак за столом, но ничего толком увидеть опять не смог. Воображение предоставляло его отчаянию всякие несуразные тени, но делать было нечего, и надо было идти туда, к столу и стулу. Отчего надо идти, Казимир Иванович не знал, но избежать этого похода было невозможно.

Он решился и зашагал к стулу. Шаги давались старику необычайно легко; он словно порхал в тайном пространстве, не ощущая под собой ног, нёс чувство вины и ожидания неизвестности.

Шёл-то Казимир Иванович шёл, уже минуту, другую, но ни стул, ни стол, ни тот, кто сидел за ним никак не приближались. Комната с каждым шагом удлинялась, вытягивалась, как старый отцовский деревянный пенал при выдвижении крышки. Цель ускользала от Казимира Ивановича ровно с той скоростью, с которой он к ней стремился.

— Ну что же вы, Казимир Иванович? Неужели не спешите к нам?! – задумчиво, как будто с некоторой ехидцей произнесли из-за стола.

«Голос знакомый, где я его слышал?» —неосторожная мысль выскользнула из Казимира Ивановича, уже почти перешедшего на бег.

— Скоро узнаете, Казимир Иванович, скоро узнаете. Вы давайте поменьше думайте и поскорее садитесь.

— Так, я ведь не могу даже приблизиться к нему, – выпалил без всякой одышки на бегу Казимир Иванович, показав на стул, и в силу служебной выправки добавил, – не моя вина!

— Ах вот в чём дело! – протянул удивлённо голос из-за стола. — Сейчас поправим. Вы не бегите, идите спокойно. У нас здесь свои… измерения…ко всему.

Казимир Иванович перешёл на ровный шаг, подошёл к стулу и сел. От испуга он старался не смотреть за другой край стола. Посидели, помолчали некоторое время, затем с той стороны стола спросили:

— С чего начнём, Казимир Иванович?!

— Не могу знать, – выпалил Казимир Иванович, опустив взгляд на пол. Ничего он там не смог рассмотреть, даже собственных ног. Свет от лампы резко обрывался под верхней половиной туловища. В него попала только мятая застиранная пижамная куртка с оттопыренным, не годным к хранению нагрудным карманом. При любом наклоне тела или неудачном взмахе этой куртки из него всё вываливалось в больничное пространство! Вываливалось, пропадало и редко, когда находилось!

— Я здесь по ошибке. Произошла чудовищная ошибка! Где-то…?! – Испытуемый, наконец, смог заговорить. Слова, одно за другим стали выскальзывать из него и слагаться в необычное, неприсущее ему красноречие.

— Не убил никого, ничего не украл, ну разве, мелочь всякую по малолетству, по беспамятству. Много не пью, с женой живу мирно, ругаемся, конечно, но как без этого. А по поводу всего остального — ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало! Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей. Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог. Да не убивал я никого! – с чувством в конце концов выкрикнул он.

«Язык как помело́!», — с тоской подумал Казимир Иванович. — «Чего-то болтает, а зачем — не пойму!».

На той стороне стола замерли в вопросительном молчании, Испытуемого внимательно слушали и наблюдали воочию его мысленные брожения! Может быть, даже чего-то ждали от него. Чего-то очень сокровенного. Какого-то необходимого признания! Не ясно только, в чём надо признаваться.

Собрав остаток воли в кулак, загнанный туманными обстоятельствами на этот стул, Казимир Иванович почти шёпотом всё-таки спросил: