Тень Белоснежки, или Семь ключей к моей плоти

Глава 1

Глава 1. Зеркало, которое не отражает

Жизнь Анны была безупречно пустой. Двадцать восемь лет, менеджер среднего звена в стеклянной коробке небоскрёба, квартира-студия с видом на другие такие же коробки. Её существование измерялось дедлайнами, калориями и тишиной после ухода Марка, который сказал, что она «слишком правильная». Что её поцелуи пахнут зубной пастой, а не страстью, что её тело под строгим блейзером — это закрытая книга, которую ему надоело пытаться читать.

Её плоть забыла о желании. Она помнила только усталость в плечах от ноутбука и холод в ногах по ночам.

Зеркало нашло её само. На блошином рынке, среди пыльных ваз и потрёпанных книг, оно поймало её взгляд не блеском, а глубиной. В его потемневшей, почти чёрной поверхности не было чёткого отражения — лишь смутные очертания стволов и мерцающий свет, будто лунный, пробивающийся сквозь чащу. Рама была из тёмного, почти чёрного дерева, резная, с узором из переплетающихся лоз и спящих лиц. Старик-продавец, не глядя на неё, пробормотал, разбирая какие-то болты:
— Ищет не всякого. Кому скучно в своём стекле.

Она купила его. Не из-за слов, а потому что, глядя в эту тёмную гладь, она не видела своего усталого лица. Она видела тайну.

Ночью, при полной луне, свет упал прямо на зеркало, прислонённое к стене. Оно будто вдохнуло. Поверхность перестала быть твёрдой, заколебалась, как плёнка масла на воде. Анна, движимая иррациональным порывом, коснулась стекла.

Оно поддалось.

Не треснуло, не разбилось. Оно прогнулось, как плотная, прохладная желеобразная мембрана. Паника ударила в виски, когда руку засосало по локоть. Она попыталась вырваться, но вторая рука, инстинктивно упёршаяся в раму, тоже погрузилась внутрь.

Падение длилось вечность — не вниз, а сквозь. Ощущение прохождения через слои: холодный шёлк, тёплую воду, липкую паутину, вихрь осенних листьев. В ушах звенел смех, похожий на журчание ручья, и шёпот на незнакомом языке. Запахи сменяли друг друга: пыль, жасмин, влажная земля, озон.

Очнулась она на спине. Мох под ней был невероятно мягким и пружинистым, пах дождём и грибами. На ней было не её пижама, а платье из чего-то, напоминающего сотканную из лунного света паутину. Оно струилось по её формам, открывая плечи и обтягивая бёдра, намекая на изгибы, которые она годами скрывала под офисной униформой. Воздух был густым, тяжёлым от аромата ночных цветов, влажной земли и чего-то сладко-пряного, отчего в висках стучало, а в низу живота зарождалось тревожное тепло.

Она села. Лес вокруг был не сказочно-прекрасным, а первобытно-живым. Деревья, огромные, с корой, похожей на кожу древних существ, сплетались кронами в непроглядный полог. Свет светлячков пульсировал в такт какому-то невидимому сердцебиению.

И её заметили.

Из чащи, в двадцати шагах, на неё смотрел фавн. Не милый сатир с флейтой, а существо с козлиными ногами, покрытыми тёмной шерстью, и торсом атлета. Его глаза, тёмные, как смоль, скользнули по изгибу её талии к открытым коленям, и в уголке его рта дрогнула улыбка — недобрая, голодная. Он облизнул губы и медленно растворился в тени.

На другом берегу ручья, обнажённая по пояс, русалка перебирала водоросли. Её грудь, покрытая серебристой чешуёй, блестела в лунном свете. Она встретилась с Анной взглядом — глаза цвета морской глубины, бездонные и холодные. Медленно, не отрывая взгляда, она провела длинным языком по своей губе, словно пробуя на вкус её страх и растерянность.

Анна почувствовала, как по её коже, от щёк до самых щиколоток, пробежал не холод, а волна жара. В низу живота ёкнуло — не от голода, а от тревожного, живого влечения, которое она не испытывала годами. Здесь всё дышало, пульсировало, желало. Воздух был напоён этим желанием, как нектаром. И она, к своему ужасу и изумлению, чувствовала, как в ней, в её забытой плоти, просыпается ответный, дикий зов.

Она была не в сказке. Она была в плоти сказки. И плоть эта была голодна.