Тень дракона

7. Они просто другие. Истандагар

Сугракан умирает.

Я предчувствовал это задолго до сего, но всё никак не мог поверить в то, что род белых драконов может прерваться. Наверное, я уже слишком стар для таких новостей. Мне помнятся ещё времена, когда белые драконы десятками населяли снежные пики Коргонеи. А сейчас сердце единственного живого их потомка отсчитывает последние удары. Как низко пал этот мир.

А когда-то мы силились сохранить Амирдаар. Пошли ради этого на унижение, которое я до сих пор не могу себе простить. И теперь мне всё равно остаётся лишь слушать затухающее биение обречённого мира. Скоро будет поздно думать о мести – заплатят все: и тени, и мы.

Сугракан не был болен, если не считать за болезнь те чувства, что выедали его изнутри. В этот злополучный день он просто забылся, потерялся в настоящем. С ним часто такое случалось – такое вообще свойственно драконам, теряющим опору – но именно сегодня это произошло во время полёта.

- Ты не у него должна искать прощения, – прохрипел я.

Таргдонамис, склонившаяся над телом возлюбленного, удивлённо на меня уставилась.

– Он вот-вот умрёт. А мы останемся в этом проклятом месте.

- Ты чёрствый, - фыркнула женщина. – И это не моё проклятие.

- Нельзя не знать, что дракон может выбрать жену лишь раз в жизни. И нельзя не знать, что пророчицам Гариена нельзя откладывать яйца.

О чём из этого ты забыла подумать, когда овладела его сердцем?

- Прости, что Сугракан выбрал меня. – Шипение Таргданомис прозвучало совсем по-змеиному. – Я его не заставляла.

- Это уже не важно. Важно, что белых драконов не осталось. И я боюсь даже представить, что предстоит нам теперь.

- Разве это так важно?

Если всё и канет, это будет избавлением от нашего жалкого существования.

- Правда, - задумчиво ответил я. – Но мой сын ещё молод и не готов умереть. Мне бы хотелось остановить необратимое, чтобы он, как и все мы, сам пожелал освобождения.

- Гариен не будет нас спрашивать. Мир просто свернётся, как ночью цветочные лепестки.

- Он сказал тебе это? – Женщина опустила голову. – Тогда не спеши заранее нас обрекать.

В последние секунды свойственно возникать неуверенности. Хотя большую часть жизни я не цеплялся за своё существование, сейчас меня всё же не отпускало ощущение, словно что-то ещё не окончено, что-то я должен ещё успеть.

Отголоски тяги к жизни?

Моя жизнь была полна позора и унижения, и удерживал я её лишь потому, что жаждал для себя хотя бы не столь же жалкой смерть. И мой сын, он не заслужил отца самоубийцу.

- Он мёртв, Истандагар, - хрипло выдавила вдруг Таргданомис.

Её глаза закрылись, брови скорбно надвинулись.

Я даже не заметил, как сердце Сугракана прекратило биться. Подсознательно я ожидал более явных тому проявлений – сотрясающиеся скалы, гремящие, разбиваясь о подножья, валуны, нарастающие порывы северного ветра.

Видимо, не всё ещё потеряно.

Природа этого мира стоит на драконах, как на столпах. Зелёные, красные, белые и чёрные – потеря одного из этих столпов, видно, грозит шаткостью, неустойчивостью, но гарантию падения может дать лишь отсутствие двух. По крайней мере, только так я мог объяснить не случившееся. И всё же хоть что-нибудь должно было произойти.

Неужели потеря гармонии, столь тяжёлая для нас, допустима в природе?

- Не вини себя, - попытался я утешить вдову. Она ещё успеет настрадаться. – Несчастным его делало бремя рода, не ты.

Таргданомис молчала.

От обиды или от горечи, кто поймёт. Я хотел оставить её одну, как вдруг вдалеке раздался протяжный рёв.

Кто-то из братьев почуял то же, что и мы?

Это нельзя не заметить, если только сосредоточиться. Природная паутина, окутывающая мир вокруг, оборвалась, а это могло значить лишь то, что оборвал существование один из основных драконьих домов. Это с трудом подлежит объяснению, но это чувствуется с самого рождения. Мир словно пронизывают нити естества через четыре угла измерения. Сейчас же один из углов вдруг развернулся.

И, казалось бы, сам мир не пошатнулся, но что есть мир, если не наше о нём представление?

Между тем звук, достигший моего слуха, быстро переставал казаться мне траурным. Я с удивлением смотрел, как на горизонте очертился силуэт в солнечных лучах – быстро приближающийся и неоднородный.

И минуты не прошло, как два дракона приземлились ко мне, один из которых – не по своей воле.

Первым делом я воззрился на молодую фигуру Арегаста. Он пытался подняться и не унизиться передо мной, но второй прибывший крепко держал лапу с его шеей плотно прижатыми к земле. Положение моего сына возмутило меня, но его конвоиром был глава зелёных драконов, мой старый друг и товарищ.

- Меня беспокоит твоё явление, - постарался я выдать только замешательство. – Объясни всё сам или дай объясниться моему сыну.

Помедлив, зелёный дракон приподнял лапу, даруя моему сыну свободу. В бешенстве тот вскочил и бросился на своего противника, но попытки взять реванш были тщетны.

Если бы пыл и натиск могли преодолеть
толстый слой ороговевшей за сотни лет чешуи, мой сын, может, имел бы хоть какие-то шансы. Но ко второму тысячелетию чешуя дракона представляет собой цельную скалу с высеченными на ней рисунками давних битв и сражений, преодолеть которую сложно даже с абелова брюха, не говоря уже о непреодолимой спинной чешуе.

Зелёный дракон стоял почти невозмутимо.

- Пусть сам расскажет, - прогремел он, и эхо до странности оживило это место. – И пусть начнёт с того места, где он сговорился с этой самкой.

- Какой ещё самкой? - вырвалось у меня само собой.

Арегаст прекратил попытки преклонить обидчика и уставился на меня. Смело. Но я мог видеть вину глубоко в его душе. Так глубоко, что он сам мог ещё не успеть её почувствовать.