Тень императора

Глава 1. Казенный кошт

Санкт-Петербург, Смольный институт благородных девиц. 1830 год.

Шесть часов утра. За окнами еще темно - петербургский рассвет в конце октября наступает поздно, и первые бледные лучи только начинают пробиваться сквозь тяжелые шторы дортуара. Но звонок колокольчика уже прозвенел, и Ксения Павловна Львова открывает глаза.

В комнате, рассчитанной на девять человек, душно. Воздух спертый, пахнет застарелой пылью, суконными форменными платьями и дешевым мылом. Три кровати стоят у левой стены, три - у правой, еще три - в глубине, у окна, за которым угадывается серое небо. Простыни жесткие, накрахмаленные, одеяла тонкие - казенные, для всех одинаковые. Ксения натягивает его повыше, но холод все равно пробирает.

- Вставайте, барышни, вставайте, - голос классной дамы, пожилой девицы в темном платье, звучит ровно, безразлично. Она делает это каждое утро уже двадцать лет и давно перестала вкладывать в слова какие-либо чувства. - Опоздавших оставят без завтрака.

Воспитанницы начинают шевелиться. Кто-то вздыхает, кто-то тихо охает, кто-то сразу садится на кровати, привыкший вставать по команде. Ксения поднимается, нащупывает ногами холодный пол, босиком идет к умывальнику. Вода ледяная. Она плещет в лицо, растирает щеки ладонями, пытаясь прогнать остатки сна.

- Львова, вы сегодня дежурная? - спрашивает соседка по кровати, пухлая светловолосая девица с вечно заспанными глазами - Наталья Сабурова, дочь полковника.

- Дежурная, - коротко отвечает Ксения.

- Сходите за хлебом? Я заплачу.

- У нас нельзя.

- Тайком.

Ксения не отвечает. Она быстро заплетает рыжие волосы в тугую косу - они у нее густые, непослушные, выбиваются из-под ленты, и классная дама вечно делает замечания: «Львова, приведите себя в порядок». Она приводит, но волосы все равно лезут. Подруги иногда завидуют - у них русые или светло-каштановые, незаметные, а у Ксении медный отлив, который при свечах кажется золотым. Но зависть эта недобрая: «Рыжая, рыжая, бесстыжая», - шепчут за спиной некоторые.

Она делает вид, что не слышит.

Форменное платье сидело мешковато - казенный пошив, на всех один размер, и Ксении, тонкой и невысокой, оно великовато. Платье шили из плотной шерстяной ткани. В младших классах смолянки носили голубые платья, в средних - серые. Теперь же, в выпускном классе, ее повседневное платье было зеленым, а парадное, которое она наденет на выпускной бал, - белым.

Поверх платья - белый передник, накрахмаленный до хруста. На шее - кружевной воротничок. Волосы убраны в прическу, открывающую уши. Никаких украшений - только образок на тонкой цепочке, подарок матери, спрятанный под платье.

Она поправляет передник, смотрит в маленькое тусклое зеркало, висящее над умывальником. Из зеркала глядит бледное лицо с карими глазами - усталыми, но внимательными. Веснушки на переносице, тонкие губы, сжатые в привычную линию.

- Львова, вы идете? - голос Сабуровой вырывает ее из размышлений. - Опоздаем.

- Иду.

Они выходят в коридор. Длинная галерея со сводчатым потолком, высокие окна, полы из каменных плит, натертые до скользкого блеска. По стенам - портреты императриц в тяжелых рамах. Строгие лица, надменные взгляды. Ксения чувствует их на себе, когда проходит мимо.

Завтрак в Смольном - ритуал, лишенный всякого удовольствия.

Воспитанницы выстраиваются парами перед дверями столовой. Классные дамы пересчитывают, проверяют, не затерялась ли кто из них. Ксения стоит в третьем ряду, чувствуя, как урчит в животе.

Вчера был постный день, и ужин состоял из жидкой каши, которую в институте называли «размазня», и шести маленьких картофелин с постным маслом. Ксения съела все до крошки, но через час снова захотелось есть. Сегодня, слава Богу, не пост, но кормят здесь скудно всегда. Богатые воспитанницы, те, чьи родители платят, могут позволить себе добавочный чай с сухарями или даже тайком купить у сторожа сладости. Казеннокоштные[1], к которым относится Ксения, довольствуются тем, что дают.

- Проходите, - командует классная дама.

Столовая - огромный зал с длинными столами, покрытыми белыми скатертями. На столах - фаянсовые тарелки, оловянные ложки, стаканы с мутной водой. Завтрак: овсяная каша, на удивление густая, и маленький кусочек масла на каждого. Ксения садится на свое место, ждет, пока все рассядутся. Есть начинают после того, как классная дама прочитает короткую молитву.

- Благодарим Тебя, Господи, за хлеб наш насущный, - шепчут воспитанницы хором.

Каша безвкусная, масла мало, но Ксения ест медленно, стараясь растянуть удовольствие. Рядом Сабурова жалуется на соседку, которая храпит по ночам. Ксения не слушает. Она думает о матери - в Тверской губернии сейчас тоже утро, и мать, одна-одинешенька, садится завтракать в пустом доме, где после смерти отца стало так тихо, что слышно, как тикают часы.

Письма от матери приходят редко - раз в месяц, если повезет. Каждое письмо сначала читают классные дамы, вымарывая все, что кажется им неподобающим. Ксения знает это, но все равно ждет весточки. «Ты у меня умница, - пишет мать. - Учись, доченька, это твой единственный шанс».

Уроки начинаются в восемь.

В Смольном преподают много: Закон Божий, русскую словесность, историю, географию, арифметику, французский и немецкий языки, рисование, танцы, рукоделие, музыку. Программа обширная, но, как говорят старшие воспитанницы, поверхностная. Главное здесь не знания, а умение держать себя в свете.

Ксения любит музыку.

Уроки фортепиано проходят в отдельном классе, где стоят два старых инструмента - один для учительницы, другой для учениц. Учительница музыки, худощавая немка с усталым лицом, когда-то была известной пианисткой, но теперь довольствуется казенным жалованием в семьсот девяносто рублей в год и ученицами, которые не всегда хотят учиться.

- Львова, садитесь, - говорит она, когда Ксения заходит.