Тень Императрицы: Фаворит моей страсти

Глава 1

Шнуровка корсета в сорок лет — это ежедневная битва с собственной памятью и неизбежностью времени. Когда юная придворная камеристка, затаив дыхание от усердия, тянет за шелковые ленты, ты чувствуешь, как кость и металл сжимают не только ребра, но и все те несбывшиеся надежды, что успели накопиться к этому возрасту. Металл впивается в кожу, вытесняя лишний воздух, заставляя выпрямить спину так, словно в позвоночник вставили стальной клинок. Дышать приходится часто и мелко, одними лишь верхушками легких — так, как подобает верной Тени Императрицы. В этом государстве выдох всегда значил меньше, чем вдох, сделанный по протоколу.

Я смотрелась в массивное зеркало, пока меня затягивали в платье из тяжелого кремового шелка, расшитого серебряной нитью по подолу. В амальгаме отражалась женщина, чья внешность была отточена десятилетиями дворцовой службы, как холодный парадный кинжал. Гладкая кожа, фарфоровая бледность, которую не брало даже самое жаркое лето, и взгляд — спокойный, лишенный той лихорадочной суеты, что выдает молодых дебютанток. Я давно научилась скрывать мысли за этой маской безупречности.

— Довольно, — тихо произнесла я, когда очередное усилие придворной девицы заставило меня невольно сжать зубы. — Подай жемчуг. Михаил Семенович рассердится, если я не надену его дар. В этом доме даже украшения имеют характер приказа.

Жемчужная нить легла на мою шею, ощущаясь необычайно тяжелой, почти кандальной. Каждая горошина была безупречно круглой и холодной, как лед в проруби Невы. Это ожерелье было символом моего статуса — графиня Волкова, статс-дама, безупречная жена героя турецкой кампании. Человек-функция. Человек-тень. Десять лет назад я считала это благословением, сегодня — своим пожизненным сроком.

Большой зал в Царском Селе этим вечером напоминал раскаленную золотую клетку. Маскарад был в самом разгаре: пять сотен свечей в огромных бронзовых люстрах плавили воск, наполняя воздух удушливым, сладковатым ароматом, смешанным с запахом дорогой пудры, амбры и мужского пота, скрытого под сукном мундиров. Золото на стенных панелях ослепляло; оно было повсюду: в искусной резьбе карнизов, в отделке тяжелых рам, в блеске дамских вееров. Этот блеск давил на виски, вызывая глухую, пульсирующую боль, которую полагалось скрывать за благосклонной улыбкой.

Я стояла на своем привычном месте — на полшага позади и чуть правее Екатерины. Моя рука, обтянутая тончайшей лайковой перчаткой, покоилась на резной спинке её кресла. Государыня сегодня была в ударе. Её веер, расписанный пасторальными сценами с пастушками и купидонами, двигался с энергичностью, которая пугала многих подданных. Она смеялась, раздавала едкие остроты и правила этим хаосом масок с легкостью истинной хозяйки судеб. Вокруг суетились придворные служители, разнося шампанское на серебряных подносах, и каждый их поклон был частью огромного, слаженного механизма.

— Агафья Павловна, — не оборачиваясь, пробормотала она, прикрывая рот веером, чтобы окружающие не видели движения её губ. — Вы сегодня смотрите на залу так, словно примериваете на этих юнцов саваны. Улыбнитесь. Даже моей Тени позволено иногда казаться живой. Ваш муж, генерал Волков, уже трижды кинул в нашу сторону взгляд хищника, стерегущего добычу. Окажите ему любезность, не выглядите так, будто вас ведут на плаху. Вы слишком красивы для такой мины.

Я склонилась в безупречном реверансе, чувствуя, как китовый ус корсета предупреждающе хрустнул.
— Моя жизнь давно принадлежит Вашему Величеству, а не моим чувствам. Но я исполню волю.

— Сходите в галерею, отдышитесь, — Екатерина махнула пухлой рукой, унизанной перстнями, отпуская меня. — От этого запаха воска у меня самой скоро начнется мигрень. И поправьте маску, вы её слегка сдвинули.

Я вышла из ослепительного круга света, стараясь двигаться плавно и незаметно, как и подобает человеку моей профессии. Придворные расступались передо мной, склоняя головы в молчаливом почтении, но я знала: за моей спиной тут же расцветают шепотки. Фельдмаршальский зал встретил меня спасительной прохладой и полумраком. Огромные окна выходили в сад, где ночной туман окутывал деревья, превращая вековые липы в призрачные изваяния. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как жар бала постепенно отступает, сменяясь привычной внутренней пустотой. Сорок лет. В этом возрасте при дворе ты либо становишься вершителем чужих судеб, либо окончательно превращаешься в декорацию. Мой путь был срединным, и он вымотал меня до предела.

Внезапно за спиной раздался отчетливый шорох паркета. Я не успела даже обернуться, когда сильная рука, затянутая в грубую замшу перчатки, жестко перехватила мой локоть. Рывок был настолько стремительным и властным, что я едва не вскрикнула, но в следующую секунду меня уже втиснули в узкую, темную нишу за тяжелым гобеленом, пахнущим лавандой и пылью веков.

Спина ударилась о холодный мрамор колонны. Прямо перед моим лицом возник мужской силуэт, окутанный тенями. Маска в виде черно-золотой птицы полностью скрывала лицо незнакомца, но я видела его глаза — серые, как балтийское небо перед бурей, и абсолютно, запредельно наглые. В них не было и тени того раболепия, к которому я привыкла.

— Оставьте меня! — прошипела я, пытаясь высвободить руку, но он лишь крепче сжал пальцы. — Вы знаете, кто перед вами? Одно моё слово придворной страже — и вас сгноят в крепости прежде, чем закончится этот полонез!

— Я знаю, что передо мной женщина, которая разучилась дышать по собственной воле, — его голос был молодым, вибрирующим от опасной, почти животной уверенности. — Вы так долго носите этот корсет, графиня, что ваша душа стала такой же плоской и неподвижной, как эти кружева на вашей груди. Вам не надоело быть мебелью?

Запах морозного ветра, крепкого табака и какой-то дикой силы ударил мне в голову. Он был в мундире адъютанта, но вел себя как истинный хозяин этого дворца, этого города и моей жизни. Он был младше меня почти вдвое, и это внезапное осознание обожгло меня смесью стыда и неизведанной ранее ярости.