Тень Красного Колодца

Глава 2. Красный колодец

Солнце еще только подбиралось к вершинам елей, а Красный Колодец был уже на ногах. Первым его будил не петух, а тяжелый, ритмичный стук молота о наковальню. Этот звук был сердцем деревни — размеренным, неустанным, вселяющим уверенность. Игнат, кузнец, чьи плечи и руки были подобны сплетенным корням старого дуба, начинал работу раньше всех. Он не просто ковал подковы и серпы. Он ковал сам дух этого места — упрямый, крепкий, несгибаемый.

Его дочка, Машенька, семи лет от роду, с двумя аккуратными косичками и веснушками на вздернутом носу, сидела на завалинке и кормила крошками воробьев. Ее большие, серые и слишком серьезные для ее возраста глаза, были прикованы к опушке леса.

— Пап, а она придет сегодня? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от зеленой чащи.

Игнат на мгновение замер, занеся молот. Он знал, о ком речь. Весь Красный Колодец знал.

— Не знаю, ласточка. Не для того она нам является. Не по зову.

— Но я ей пирожок овсяный оставила. С морошкой.

Уголок рта Игната дрогнул в подобии улыбки.

— Оставила, так и ладно. Она, гляди, возьмет, когда никто не видит. Только не жди ее в гости, как соседку.

Он с силой опустил молот на раскаленную докрасна полосу железа, и звонкий удар, казалось, отсек все лишние мысли. Но в его голове они оставались. Мысли о той, кого всего полгода назад он бы, не задумываясь, назвал нечистью и пошел бы изводить с крестом и дымящейся головней. Теперь же он, суровый и недоверчивый мужик, чья вера проверялась делом, а не словами, знал — заступница у них есть. И живет она в лесу. И вид у нее... необычный.

По улице, стуча посохом о высохшую землю, шел староста Севастьян, худой, жилистый старик с бородой клинышком и умными, пронзительными глазами. Он нес два ведра на коромысле, направляясь к колодцу, что дал имя деревне. Вода в нем и впрямь была с рыжинкой, словно в нее опустили ржавый гвоздь, но на вкус — чистая, ледяная, живительная. Говорили, что источник этот выбил из-под земли сам святой, утомленный долгой дорогой. Севастьян же, человек начитанный, подозревал, что дело тут в особой глине, что залегала в пластах, но святость места от этого не отрицал.

— Кузнец! — кивнул он Игнату, ставя ведра на землю. — Не слыхал ничего? По лесу?

Игнат понял его без лишних слов. «По лесу» значило «о ней».

— Нет, староста. Тишина. Слыхал, Гурий вчера с зайчатиной вернулся, не на что не жаловался.

— Гурий... — фыркнул Севастьян, принимаясь набирать воду. — Он и на медведя с рогатиной пойдет, лишь бы признать, что ему какая-то... девушка-лиса дорогу указала. Гордец.

— Зато живой, — просто сказал Игнат. — И зайчатина на столе. А не в брюхе у волка.

Староста промолчал, что было красноречивее любых слов. Он сам был из тех, кто дольше всех не желал верить в «лесную диковинку». Пока та самая диковинка не спасла от верной гибели его единственного внука, упавшего в овраг. Мальчик рассказывал, как его оттуда «вынесла рыжая тетя, пахнущая хвоей и медом». С тех пор Севастьян прикусил язык.

Из-за угла ближайшей избы вышел тот самый Гурий, коренастый, широкоплечий охотник с бесстрастным лицом и цепким взглядом. На плече он нес ту самую зайчатину.

— В лесу неспокойно, — бросил он, проходя мимо, не глядя ни на старосту, ни на кузнеца.

Игнат опустил молот.
— Что так?

— Птицы молчат не в час. Белка на сосне стрекотала, будто волка увидела. А волков нет. — Гурий остановился и наконец посмотрел на них. Его взгляд был тяжелым. — Земля местами притоптана... не по-звериному. Следы. Странные.

— Какие странные? — насторожился Севастьян.

— Не знаю. То ли босые, то ли... в лапах. Когтисты. И пахнет... — он сморщился, подбирая слово, — падалью. Гнилью.

Тишина повисла густая, как утренний туман. Даже Машенька замерла, перестав сыпать крошки.

— Может, рысь? — предположил Игнат.

— Рысь пахнет рысью, а не смертью, — отрезал Гурий. — И след не рысий. — Он помолчал, глядя в сторону леса. — Спроси свою Хранительницу, кузнец. Коли увидишь. Пусть скажет, что это за зверь у нас завелся.

Он повернулся и пошел к себе, оставив за собой тягостное молчание.

«Тень», — подумал Игнат, снова сжимая рукоять молота. Не та, добрая и пушистая, что охраняла их, а другая. Та, о приближении которой он, сам не зная почему, начал догадываться. Та, что заставляла Анну Лесную в последние дни выглядывать из чащи нечасто, и всегда — настороженной, будто дикий олень, чующий ветер.

Машенька, не выдержав, подбежала к отцу и обняла его за ногу, запачканную углем.

— Пап, это она? Та, добрая?

Игнат положил тяжелую ладонь на ее голову.

— Не знаю, ласточка. Не знаю. Может, и нет. Лес большой, всякому зверю в нем место найдётся.

Но он лукавил. И сам Севастьян, молча смотревший на воду в ведрах, понимал — место было не для всякого зверя. Были твари, чье место было в кошмарах, а не среди живых сосен. И следы, описанные Гурием, пахли именно таким кошмаром. Кошмаром, который, казалось, медленно, но верно подбирался к их порогу.

А на опушке, в тени крон, пара золотистых глаз наблюдала за деревней. Уши чутко ловили каждый звук. И острый нос, вдруг сморщившись, улавливал на ветру едва заметный, но оттого не менее отвратный шлейф. Шлейф железа, боли и чего-то древнего, мертвого и неправильного.

Она знала. Знала, что тишине пришел конец. Игру в незримую защитницу пора было заканчивать. Скоро ей снова придется показать им свою истинную суть. Не только добрую. Но и ту, что умеет сражаться.