Тень Красного Колодца

Глава 6. Глотка Тьмы

Решение было принято. Оно сидело в ней тяжелым, холодным камнем, но более не колебалось. С рассветом Анжелина покинула свою пещеру, оставив в ней берестяной рисунок, завернутый в мягкую ткань, — как талисман, как напоминание о том, за что она сражается.

Она шла напрямик, уже не скрываясь. Ее золотистые глаза, обычно мягкие и задумчивые, сейчас горели холодным, целеустремленным огнем. Она двигалась против течения жизни — туда, где лес становился все более угрюмым и безмолвным. Пение птиц сменилось настороженной тишиной, белки не прыгали по ветвям, а затаивались в дуплах. Даже комары, вечные спутники влажных низин, словно облетали это место стороной.

Она шла по следу. Но не по тому, что оставляли когтистые лапы, а по следу самой боли. Он висел в воздухе невидимой, липкой паутиной, и ее обостренные чувства улавливали его безошибочно. Это было похоже на то, как идет по слуховому тросу, натянутому в кромешной тьме.

Чем дальше, тем больше менялся пейзаж. Деревья становились корявыми, чахлыми. Листья на них были блеклыми, покрытыми странным сероватым налетом. Воздух становился гуще, и тот самый запах — сладковато-приторный запах гниющей плоти, смешанный с химической горечью, — уже не был просто шлейфом. Он был самой атмосферой этого места.

Наконец, она вышла к краю глубокого оврага, заваленного буреломом. Здесь, под нависающим каменным козырьком, зияла чернота неглубокой пещеры, больше похожей на звериное логово. Но никакой зверь, даже медведь, не стал бы жить здесь. Земля вокруг входа была утоптана, трава на ней почернела и истлела. Повсюду валялись обглоданные кости — не чистые, белые, а серые, пористые, будто изъеденные изнутри.

Именно отсюда, из этой Глотки Тьмы, и исходил эпицентр скверны.

Анжелина замерла на опушке чащи, прислушиваясь. Из логова доносилось тяжелое, прерывистое дыхание, перемежающееся с тем самым жутким скулежом — помесью детского плача и предсмертного хрипа. Оно было здесь. И оно не спало. Оно страдало.

Она закрыла глаза, пытаясь отыскать в себе ту силу, что позволяла ей говорить с медведицей. Ту, что рождалась из сострадания и понимания. Но здесь, на пороге этого места, сострадание тонуло в волнах омерзения и жуткого, почти физиологического страха. Эта тварь была воплощенным кошмаром, антитезой всему живому.

«Оно такое же, как ты. Жертва».

Она заставила себя вспомнить холод стола, боль в костях, ужас маленькой девочки. Она заставила себя увидеть в этом чудовищном облике того самого ребенка, каким мог бы стать Петька, или она сама, не найди она в себе силы бежать.

Сделав глубокий вдох, полный смрада, она шагнула вперед.

— Я пришла, — тихо сказала она, останавливаясь в нескольких шагах от входа. Ее голос, обычно мелодичный, прозвучал хрипло. — Я не причиню тебе зла.

Дыхание внутри логова замерло. Наступила звенящая тишина. И затем, из темноты, медленно выползла тень.

При дневном свете оно выглядело еще ужаснее. Голый, струпьястый бок тяжело вздымался. Голубой глаз выкатился из темноты и уставился на нее с немым вопросом. Второй, желтый щелевидный, сузился. Существо издало тот самый плач-хрип, но на этот раз в нем слышались нотки не то надежды, не то упрека.

Оно поползло к ней, волоча свою неуклюжую заднюю часть. Анжелина сглотнула комок в горле, сжимая в кулаке филиновое перо, принесенное для храбрости. Она не отступала.

— Я знаю твою боль, — прошептала она, и в ее словах не было лжи. — Я из того же места. Из тьмы.

Существо замерло в паре шагов от нее. Его голова склонилась набок. Оно, казалось, слушало. И тогда Анжелина почувствовала это — слабый, едва уловимый, обрывочный импульс. Не мысль, а чистая эмоция. Страх. Одиночество. Боль.

Слезы снова навернулись ей на глаза. Оно не было злым. Оно было потерянным и умирающим. И оно просило о помощи, единственным языком, который остался у него, — языком страдания.

— Я помогу, — выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Я освобожу тебя.

Она медленно протянула руку, не для того чтобы прикоснуться, а как жест, как предложение. Она собрала всю свою волю, всю свою внутреннюю силу, всю ту магию жизни, что подарил ей лес, и попыталась послать ему один-единственный образ: Покой. Тишина. Конец боли.

Но ее внутренний свет, ее дар исцеления, столкнулся с чем-то абсолютно чуждым. Черным, вязким, как горячая смола. Ее магия не могла исцелить эту плоть, потому что сама плоть была проклята. Она была сшита из смерти.

Существо вдруг вздрогнуло всем телом. Его голубой глаз закатился, из пасти вырвался не крик, а какой-то щелкающий, булькающий звук. И тогда из глубины логова, из-за его спины, донеслось другое звук. Тихий, металлический щелчок.

Анжелина замерла. Это был не звук, который могло издать это существо.

Из темноты пещеры на нее уставилась пара холодных, безразличных глаз. Человеческих глаз.

— Любопытно, — прозвучал спокойный, молодой мужской голос. — Экспериментальный образец № 7 привлек высшую форму. Я думал, он умрет в одиночестве.

Из тени вышел высокий, худощавый человек в дорожном плаще. Его лицо было бледным и невыразительным, а в руках он держал небольшой, похожий на арбалет механизм, нацеленный прямо на Анжелину.

— Варгин был сентиментален. Он искал совершенство, — продолжал незнакомец, его голос был ровным, как у лектора. — Я же интересуюсь практическим применением. Например, насколько сильна привязанность «Хранительницы» к своим подопечным. И готова ли она пожертвовать собой за одного из них.

Он слегка пошевелил пальцем, и механизм в его руках щелкнул, заряжаясь.

Анжелина стояла, парализованная, глядя то на страдающее существо перед ней, то на человека в плаще. Ученик Варгина. Он был здесь. Он все это устроил. Он использовал эту тварь как приманку.

И она, как доверчивый дурак, повелась на эту удочку, ведомая своим состраданием.

Голубой глаз существа снова встретился с ее взглядом. И в этот миг, сквозь боль и безумие, в нем мелькнула искра какого-то древнего, животного понимания. Оно было пешкой. И она тоже.