Тень над Солнечным Плато

Глава 4. Собрание богов

Из «Хроник Лучезарного Правления», Глава 1, Стих 15-18

«И воззрел Сол на творение своё, и увидел, что оно прекрасно. И разделил он миры: горний, где правят бессмертные, и дольний, где живут смертные. И установил он, что лишь души, прошедшие очищение огнём, могут предстать перед ликом богов и обрести назначенную им долю служения».

Переход из пламени в бытие случился без промежуточных стадий — будто пропустили страницу в книге мироздания. Одно мгновение — плоть корчилась в агонии, следующее — спина ощущала леденящую гладь отполированного камня. Тишина. Не отсутствие звука, а его противоположность — плотная, давящая материя безмолвия.

Она открыла глаза. Пространство вокруг было чересчур огромным, чтобы быть реальным. Бесконечные ярусы сидений вздымались ввысь, теряясь в туманной вышине, словно гигантская раковина, обрамляющая пустоту. Свет здесь был иным — не освещал, а лишь обозначал формы, подчёркивая их чужеродность. Это не был зал — это была выставка аномалий, и она, Лилия, оказалась центральным экспонатом.

Боги.

Их присутствие ощущалось кожей — одни излучали давящее тепло, другие втягивали в себя тепло, оставляя холод. Сол, восседавший в сияющей ложе, был похож на прекрасную катастрофу — настолько совершенную, что от неё хотелось закрыться. Его сияние было не светом, а формой высокомерия. Рядом Вита — её пальцы перебирали незримые нити, и с каждым движением где-то замирало сердце или рождалась надежда. Лилия почувствовала лёгкую тошноту — это была богиня, допустившая смерть её матери. Нокс в своём звёздном одеянии хранила неподвижность статуи, но в её глазах плескалась тьма живых глубин, и в этой тьме таилась вечная обида на брата.

Так вот он, высший суд, — пронеслось в сознании Лилии. Судьями оказались те, кого следовало судить. Они устроили этот спектакль лишь для того, чтобы убедиться в собственной значимости.

Церемониймейстер с головой шакала возник бесшумно, выплыв из самой тени. Его голос грохотал, но звук был плоским, лишённым обертонов — чистая информация без эмоций, словно читали инструкцию.

— Душа, известная при жизни как Лилия! Ты предстала перед Собранием Небожителей для определения твоей посмертной участи! Испытания, кои тебе предстоят, определят, в чьи владения...

—Здесь есть бог смерти?

Собственный голос прозвучал инородно, будто в стерильной операционной упал хирургический инструмент. Гул изумления прокатился по ярусам — не возмущения, а того интереса, с каким наблюдают за непредсказуемым поведением лабораторной крысы. Лилия чувствовала, как тысячи взглядов впиваются в неё с новой силой — теперь в них проснулось нечто похожее на внимание.

Церемониймейстер-шакал замер, его длинные уши дёрнулись.

— Процедура не предусматривает... — начал он, но Лилия уже поднималась на ноги. Её новое тело было целым, невредимым, послушным. И от этого осознания, что её сожгли заживо лишь для того, чтобы собрать пазл заново, ярость в ней вспыхнула с новой силой.

— Морос! — крикнула она, обращаясь уже не к служителю, а ввысь, в самые тёмные, заброшенные ярусы, где царила самая густая, пожирающая свет мгла. — Я звала его! Я призывала его имя в огне! Где он?!

Гул сменился тишиной, а затем — волной сдержанного, шипящего смеха, что прокатилась по рядам, как ядовитый туман.

— Дитя, — раздался бархатный, пропитанный безразличным величием голос. Это говорил Сол. Он не повышал тона, но каждое его слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Морос не снисходит до наших собраний. И уж тем более не собирает двор из жалких душ. Твоя... преданность трогательна в своём невежестве.

— Я не просила быть частью его двора! — парировала Лилия, её зелёные глаза, казалось, впитывали весь скудный свет арены, чтобы выплеснуть его обратно в виде вызова. — Я предложила себя в оружие! Я сказала, что стану его новой Косой!

На этот раз смех грянул уже открыто, громоподобно и уничижительно. Он катился по ярусам, ударяясь о стены, — хохот богов, для которых её клятва была не смелее писка мыши. Лилия скользнула взглядом по богу с посохом из кроличьих лапок — его лицо выражало лишь скучающее равнодушие, он даже не удостоил её взглядом. *Даже после смерти удача отворачивается от меня,* — горько усмехнулась она про себя. Бог, чьё тело было соткано из ветра, издал короткий, свистящий звук, больше похожий на зевоту, чем на насмешку.

— Его Косой? — с притворной, сладкой учтивостью переспросил Сол, и в его сиянии заплясали опасные искры. — Ты, чьё жалкое существование было прервано столь стремительно? Ты, чья душа едва заметна в сиянии моего взора? Ты будешь оружием того, кто старше самого времени? Твоя дерзость не просто смешна — она кощунственна.

И тогда ярость, что копилась в Лилии всю жизнь — против системы, что объявила её браком, против богов, что сожгли её мать, против всей этой великолепной, лживой машины, — вырвалась наконец наружу с такой силой, что даже воздух дрогнул. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, её серебристые волосы словно встали дыбом от статического напряжения, и бросила вызов всему пантеону.

— Тогда я никому из вас не буду служить! Я не признаю никого из вас своими господами! Вы не боги — вы надменные тюремщики, пожирающие собственных детей! Вы строите свой вечный покой на наших кострах! Я лучше буду стёрта в пыль, чем стану прислуживать тому, кто сжёг меня заживо!

Воздух на арене сгустился, стал вязким, как смола. Смех стих, сменившись гробовой тишиной. Сияние Сола вспыхнуло с такой яростью, что на мгновение ослепило все другие света в зале. Казалось, само пространство содрогнулось от его гнева.

— ТАКОЙ ВЫБОР У ТЕБЯ ЕСТЬ, ЧЕРВЬ! — его голос потерял всю бархатность и зазвенел, как падающая гора хрусталя. — ЗА СВОЁ НЕУВАЖЕНИЕ К ПАНТЕОНУ ТЫ БУДЕШЬ НИЗВЕРГНУТА В ЗАБВЕНИЕ! ТАМ НЕТ НИ СВЕТА, НИ ТЬМЫ, НИ ВРЕМЕНИ! ТВОЯ ДУША БУДЕТ ВЕЧНО ПАДАТЬ В БЕЗДНУ!