Тень над Зареченском. Черные невидимки

Глава 2. Чёрные невидимки

В кабинете участкового Марк снова перелистывал документы, которые Игорь собирал столько времени. Его внимание, ещё в квартире, зацепил один опрос. Некая Степанида Олеговна написала заявление аж на восемь листов, испещрённых кривым, дрожащим почерком. Расписывая всё, что могла вспомнить.

«Это всё они, я точно знаю, чёрные невидимки, говорят, что работа такая …» Эта фраза впилась в сознание Марка, как заноза.

— Добрый день, Степанида Олеговна, — начал участковый, едва переступив порог старого, почерневшего от времени дома.

— Ох, недобрый, Игорёша, недобрый… — из полумарка сеней выплыла бабушка, волоча за собой огромную деревяшку, размером с ножку кухонного стола. Верхушка была усеяна длинными, ржавыми гвоздями, торчащими во все стороны, как шипы. — Вот, смотри, чего делается. Нашла, зафиксируй в своей, этой… папке, сынок.

Марк и Игорь переглянулись. Игорь, движением, отработанным до автоматизма, вытащил из кармана платок и бережно перехватил страшное орудие.

— Степанида Олеговна, что это? — спросил Марк, рассматривая зловещий артефакт.

— Ох, сынок, ох, опять они… Бить меня хотели, а всё оттого, что я помогаю их найти. А я вот забрала палку, пущай теперь попробуют, ироды. Без палки-то они ничего не сделают.

— Степанида Олеговна, это следователь из Москвы, помогает разобраться, — кивнул Игорь в сторону Марка.

— Батюшки святы! — всплеснула руками старуха и засуетилась, пробираясь вглубь дома. — Да чего ж вы стоите-то, скорее, заходите. Сейчас чаем напою, да вот и пирожков с капустой напекла. Чуяло моё сердце, не бросит Бог нас, пошлёт помощь.

Игорь привычно уселся на табурет, а Марк, представившись, медленно оглядел низкую, пропахшую травами и печным дымом кухню.

— Очень приятно, Степанида Олеговна, — начал Марк. — Вы можете мне рассказать всё, что знаете про эти… аномалии…

— Это не аномалии, Марк Лексеич, — она бесшумно подошла к нему вплотную, и от неё пахнуло мятой и мылом. Шёпот был похож на шелест сухих листьев. — Это чёрные невидимки.

— А как же невидимки, если чёрные? Значит, должны были видеть, что они чёрные, — привычно задал вопрос следователь, делая вид, что не в вполне понимает происходящее.

— О, сынок, поживи с моё, тогда понимать станешь, всё как я… Невидимки, как они есть, никто не видел, их только слышно. Вон по стене, под потолком, бегают, как тараканы шальные, будь они не ладны, тьфу… Почём воруют? А почём людей губят? — Она села напротив, сложив натруженные руки на коленях. — Шепчут. Шепчут такое, от чего кровь стынет в жилах. «Работа наша такая. Не можем иначе». Так и говорят.

Голос стал глубже, налился странной силой.

— Питаются, видишь ли, они тоской да памятью. Чем горче слеза, чем ярче вспоминают покойника, коего и похоронить-то по-христиански не удалось… тем сытней им. Серебро-то да фотографии, это так, для отвода глаз. А по-настоящему они кормятся нашей печалью. Сына вон моего, Кольку, до пьянства довели. Он, бедный, уж как боролся с ними, рушник освящённый по всем углам развесил… а они… переломили они волю его. Шептали ему в темноте, шептали, пока не поверил он, что всё пропало, и свет не мил стал. Теперь он в запое, а они с него, с его горя и кормятся.

Она замолчала глядя в пустоту, будто видя там что-то, недоступное им.

— Вещи-то пропадали… жалко, конечно, да не смертельно. А вот как люди стали пропадать… Михалыч, сосед… И нет его. Будто сквозь землю провалился. Али, говорят, уехал… Да куда ему, старому да хворому, уезжать? Некуда. И вот тогда-то, после Михалыча, голоса и появились. Раньше-то, поди, немые были, тихие… а как душу человеческую заполучили, так и речистости прибавилось. Теперь вот вовсю болтают. «Степанида, не мешай работе. Всяк своё дело делает. Мы делаем своё, ты своё делай, да не мешай».

Старушка подняла на Марка мутные, всевидящие глаза.

— А когда они набьют карманы нашим добром, да людей порешат, вот тогда они и становятся видимы. Оттого они и чёрные невидимки, что чёрное дело делают… Али светлым можно назвать умерщвление человеков без следа? Нельзя же так, не Божие это дело. Человек захоронен быть должен, иначе нет покоя душе. Так невидимки и заводят себе ещё больше тоскующих душ, кои за них же и работают, безделицы воруют… Замкнутый круг у них. Работа ихняя такая… грешная.

Марк слушал, и по спине у него медленными иглами полз холодок. Он даже не сомневался, что старуха не бредит. Она прямой свидетель. И её свидетельство было страшнее любой протокольной записи.

В кабинете участкового повисла тягучая, тревожная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным тиканьем часов. Марк прикрепил к стене последнюю заметку, белый лист, в центре которого было написано: «Чёрные невидимки. Питаются тоской?», «…теперь вот вовсю болтают». Он любил, когда всё было перед глазами, но эта схема лишь множила вопросы.

Рассказ бабки Степаниды не давал ему покоя. Слишком уж бредово, слишком иррационально. «Изощрённый маньяк? — размышлял следователь, глядя на паутину связей. — Может у него крыша поехала от этой атмосферы вечного уныния? Но тогда, как он действует? Почему его никто не видит? И эти шёпоты, и шорохи в панельных стенах… Технический гений с системой скрытых микрофонов? Но зачем? Ни выкупа, ни требований… Просто похищения. Просто кражи. Бесцельное зло?»