Тень небесного императора

Глава 1. Не у того срезал кошель

Кошель был тяжёлый не по карману. Это первое, что я понял, едва он лёг мне в ладонь, — а второе понял уже на крыше, когда внизу взвыли: так воют не лавочники, у которых увели медь, а стража, у которой увели жалованье. Я срезал не у того. Бывает. Голод не разбирает, чей пояс, а разбираю потом я, на бегу, и всегда поздно.

Город подо мной лежал, как всегда лежит для меня, — не улицами, а ходами. Вон та черепица держится на честном слове, по ней нельзя; вон тот скат крутой, но под ним навес красильни, а с навеса — на стену, а со стены к реке; вон там тупик, туда не сунься, там тебя и возьмут. Я не думаю это словами. Ноги думают сами, я только не мешаю. Хороший вор — это не тот, кто быстро бегает. Это тот, у кого в голове весь квартал разложен на двери: которая отперта, которая скрипнет, которая ведёт наружу. Я такой с шести лет. С тех пор как понял, что выход надо знать раньше, чем войдёшь.

Сейчас выходов было три, и два уже закрылись.

Я скатился по скату, оттолкнулся от карниза — нога нащупала балку прежде, чем глаз её увидел, — и ушёл вниз, в проулок, где воняло гнилой рыбой и сырой золой из чьего-то очага. За спиной ломились через крышу, тяжело, по-казённому. Эти бегать не умеют. Зато их много, и они не устанут раньше меня, потому что им платят, а мне нет. Мне только сегодня заплатили, и вон оно, жжёт за пазухой, и из-за него меня и затравят.

Кошель я выкинуть не мог. Глупо звучит. Выкинул бы — налегке ушёл. Но рука не разжалась. За эти деньги — три дня жизни, а то и неделя, корка, угол, может, даже сапоги на зиму вместо тряпья. Я держал их так, как держат за горло: насмерть. Это, наверное, и есть вся моя беда, если у меня есть беда. Я никогда не отпускаю того, что взял. Даже когда отпустить — это и значит уйти.

Проулок вывел к реке. Дальше шла слобода — моя, воровская, где меня знают и где меня не выдадут, потому что выдать одного значит навести стражу на всех. Туда. Я уже видел знакомый кривой плетень, за которым старуха Бо держит свою нору со скупкой краденого, я бы сбыл ей кошель, не считая, лишь бы с рук, лишь бы…

Из-за плетня вышли двое. С палками. Не стража — хуже. Свои.

Значит, наводка. Значит, кто-то уже шепнул, кому надо: Воробей срезал у стражника, за Воробья теперь спросят со всей слободы, так пусть слобода сама его и выдаст, цел или по частям — неважно. Я понял это в один вдох, как понимаю любой захлопнувшийся замок: щёлк, и ходу нет. Свои отрезали реку. Стража валит сзади. Слева — стена без зацепок, я её знаю, по ней не уйти. Справа —

Справа был только храм.

Все его обходят. Не из веры — у нас на дне веры немного, бог сытому нужен, чтоб благодарить, а голодному некогда. Храм обходят, потому что оттуда никто не возвращался. Не «давно», не «при дедах» — никогда. Кто туда зашёл, того больше нет. Матери пугают им детей вместо домового: будешь шастать ночью — заберёт тебя пустой бог, как забрал тех, других, и косточки не выплюнет. Я тоже им пугался, маленький. Я и сейчас, если честно, его обходил всегда стороной, не глядя, как обходят прорубь.

Стена справа от храма — глухая. Дальше — он. Чёрный провал ворот, куда не светит даже луна.

А луна сегодня была — небывалая. Я только теперь это заметил, потому что только теперь поднял голову, ища выход вверх, по привычке, хоть знал, что вверх тут нет. Луна стояла над храмом полная, белая до синевы, и от неё над кровлей висело свечение — не лунное, гуще, как будто внутри развалины кто-то развёл холодный костёр и забыл потушить век назад. Я такого не видел. Никто такого не видел. Будь у меня время, я бы постоял, подивился.

Времени не было.

— Воробей! — крикнули сзади, и в крике стояла плеть. Я знаю этот звук, у меня вся спина его помнит. Плеть, петля, клетка. От плети я однажды три дня не разгибался, от петли ушёл дважды, а клетки боюсь так, что во рту делается сухо, как сейчас. Я сглотнул всухую и попробовал воздух языком — горький, золой и рекой. Не врут. Это конец, если не…

Я посчитал ещё раз, быстро, как считаю всегда перед прыжком. Слева смерть. Сзади смерть. У реки смерть, своя, что хуже чужой. А впереди — место, откуда не возвращаются.

Но «не возвращаются» — это ведь не «убивают сразу». Это значит — никто не вышел и не рассказал. А мёртвый и живой молчат одинаково. Может, там просто нет выхода. А я лучший в городе по выходам. Может, я найду.

Это я себе соврал. Спокойно соврал, на бегу, как вру всегда, когда правда невыносима, а ноги уже несут. Никакого выхода я там найти не рассчитывал. Я просто выбирал, от чьей руки — и выбрал ничью.

* * *

Внутри было холодно не по-летнему.

Я проскочил под воротами, ожидая удара, темноты, обвала — чего угодно. Ничего. Шаги мои разбежались эхом, будто я влез не в храм, а в пустую грудную клетку какого-то великана. Пахло старым камнем, пылью и чем-то ещё, чего я не знал, — не тлением даже, а будто давно, очень давно тут жгли благовония, и запах въелся в стены, а потом всё умерло, и осталась одна память запаха. Свет с луны просачивался сверху, через прорехи в кровле, и в этом свете я увидел, что храм пуст. Голые стены. Битые плиты. Ни идолов, ни утвари — всё, что можно унести, унесли давно, до меня, до всех.

Кроме одного.

В дальнем конце, там, где положено стоять алтарю, и правда стоял алтарь — каменная плита, оплывшая от времени, как свеча. И на ней что-то лежало. Я подошёл, потому что я всегда подхожу к тому, что лежит. Это сильнее меня. Рука сама тянется проверить, нет ли чего, что блестит, что весит, что стоит хоть гроша.

На алтаре лежал обрывок шнура.

Алый. Был алый — теперь почти чёрный, обугленный с одного конца, будто его жгли, да не дожгли, выхватили из огня. Короткий, в ладонь. Ничего не стоит. Тряпка. Я бы такой и не нагнулся поднять на улице.

Я поднял.

Не знаю зачем. Пальцы сделали раньше головы — сцапали, как они хватают всё, до чего дотянутся, по старой воровской дурости: бери, потом разберёшь, не пригодится — выкинешь. Шнур лёг в горсть лёгкий, шершавый, и на миг — на один глупый миг — мне почудилось, что обугленный конец чуть теплее холодного. Я сунул его за пазуху, к самому сердцу, где у меня всё ценное, рядом с отмычкой и ножом. Дурацкая привычка. Сам бы себя обокрал — туда первым делом и полез бы.