Тень нефритового дракона

Глава 1. Визит банкира

Октябрьский вечер 1882 года выдался на редкость промозглым даже по меркам Лондона. Дождь барабанил в окна квартиры на Уимпол-стрит с монотонностью метронома, а камин, несмотря на все старания миссис Фостер, справлялся со своей задачей лишь наполовину — его тепло согревало тело, но не могло разогнать ту особую октябрьскую меланхолию, что пробирается в кости лондонцев вместе с первой изморозью.

Генри Уэсткотт расположился в кресле у камина и пытался сосредоточиться на вечерней газете, однако передовица о волнениях в колониальном Гонконге и колонка судебной хроники равно не могли завладеть его вниманием. Взгляд его то и дело обращался к фигуре друга и патрона, который являл собою картину абсолютного, почти пугающего покоя.

Элистер Кроу сидел в своём любимом кресле с подголовником, обтянутом тёмно-зелёным бархатом, и, казалось, пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Длинные пальцы его правой руки были сложены домиком — верный признак того, что мозг консультанта работает с той лихорадочной интенсивностью, которую неспособен выдать внешне безмятежный фасад. В левой руке он держал дымящуюся трубку из вишнёвого дерева, и ароматный дым виргинского табака слоился в воздухе, придавая комнате сходство с алхимической лабораторией.

— Вы сегодня необычайно молчаливы, Кроу, — заметил Уэсткотт, откладывая газету. — Уже третий час вы не проронили ни слова.

— Я размышляю о природе пустоты, — ответил Кроу, не открывая глаз. Голос его звучал мягко, но в нём слышался тот особый тембр, который Уэсткотт научился распознавать за годы их сотрудничества, — тембр человека, чей интеллект изнывает от недостатка достойной задачи.

— О пустоте? — переспросил Уэсткотт.

— Именно. О природе пустоты, которой наполнена наша жизнь в последние недели. — Кроу открыл глаза — серые, пронзительные, способные, казалось, видеть насквозь и людей, и стены. — Посмотрите на этот камин, Уэсткотт. Огонь пожирает уголь, оставляя золу. Преступление пожирает покой общества, оставляя страх. Но что происходит, когда нет ни огня, ни преступления? Остаётся лишь зола скуки, в которой мы с вами и прозябаем с момента завершения дела о Циклопе.

Уэсткотт не мог не согласиться. С того памятного расследования прошло почти два месяца, и за это время ни одно происшествие, достойное талантов Элистера Кроу, не потревожило размеренного течения их жизни. Были, конечно, мелкие консультации — пара банальных подлогов, одно довольно тривиальное отравление в Челси, — но всё это Кроу расщелкивал, по его собственному выражению, «не успев допить утренний кофе».

— Возможно, преступный мир взял паузу, — предположил Уэсткотт. — Даже злодеи нуждаются в отдыхе.

— Преступный мир не берёт пауз, Уэсткотт. Он лишь меняет маски. — Кроу выдохнул кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку. — Сейчас где-то созревает замысел, достойный нашего внимания. Я чувствую это. Чувствую так же отчётливо, как чувствую приближение грозы по ломоте в старом шраме.

Уэсткотт хотел было ответить, но в этот момент снизу, из прихожей, донёсся звонок. Не обычный звонок посетителя — резкий и требовательный, — а какой-то приглушённый, почти извиняющийся, словно тот, кто дёргал шнурок, до последнего сомневался в правильности своего поступка.

Они обменялись взглядами. Кроу едва заметно улыбнулся уголками губ.

— А вот и гроза, — произнёс он и выпрямился в кресле.

Через минуту в дверях появилась миссис Фостер. Домоправительница, женщина лет шестидесяти с благородной сединой и неизменным кружевным чепцом, выглядела встревоженной — её обычно румяное лицо было бледнее обычного, а в руках она нервно комкала визитную карточку.

— Мистер Кроу, к вам джентльмен. — Она протянула карточку. — Он не представился, только передал это. И он... он очень взволнован, сэр. Я никогда не видела, чтобы банкир так дрожал.

Кроу взял карточку, бросил на неё быстрый взгляд, и Уэсткотт заметил, как его брови едва заметно приподнялись — для Кроу это было равносильно крику изумления.

— Просите, миссис Фостер. Немедленно просите.

Когда дверь закрылась, он протянул карточку Уэсткотту. На плотном кремовом картоне строгим шрифтом было выгравировано: «Сэр Эдвард Рэдклифф, эсквайр. Управляющий директор. Имперский колониальный банк. Треднидл-стрит, 17». И ниже, уже от руки, мелким нервным почерком было приписано: «Умоляю принять немедленно. Вопрос жизни и смерти».

— Имперский колониальный банк, — задумчиво произнёс Кроу. — Одно из старейших и почтеннейших учреждений Сити. Их управляющие не имеют привычки умолять. И уж тем более не пишут о вопросах жизни и смерти. Это противоречит самой философии британского банковского дела, которое предпочитает делать вид, что смерть — это лишь временная неплатёжеспособность.

Уэсткотт хотел что-то ответить, но на лестнице уже послышались шаги — тяжёлые, но неуверенные, какими ходит человек, привыкший к солидности, но внезапно лишившийся почвы под ногами.

Сэр Эдвард Рэдклифф оказался именно таким, каким его можно было представить по голосу шагов. Высокий, грузный мужчина лет пятидесяти пяти с окладистой седой бородой и лицом, которое в иных обстоятельствах излучало бы то спокойное достоинство, что свойственно людям, привыкшим распоряжаться чужими деньгами. Однако сейчас это лицо было искажено тревогой. Под глазами залегли тёмные круги, выдававшие не одну бессонную ночь, а руки, сжимавшие ручку дорогого саквояжа, заметно дрожали.

— Мистер Кроу? — Он застыл на пороге, переводя взгляд с Уэсткотта на его друга. — Прошу прощения за столь поздний и бесцеремонный визит, но... я в отчаянном положении. В таком отчаянном, в каком не оказывался за тридцать лет банковской карьеры.

Кроу поднялся и жестом указал на свободное кресло.

— Прошу вас, сэр Эдвард, присядьте. Мой ассистент, мистер Уэсткотт, и я — мы всецело в вашем распоряжении.

Рэдклифф грузно опустился в кресло, поставил саквояж на пол и несколько секунд просто смотрел на огонь, словно собираясь с мыслями. Уэсткотт тем временем налил ему бренди из графина — жест, за который банкир ухватился с почти детской благодарностью.