Тень От Огня

ГЛАВА 19. НОЧЬ ПЕРЕД СПЕКТАКЛЕМ

Тишина в резиденции была звенящей. Не живым покоем, а тяжелой, давящей ватой, в которую укутали весь мир перед казнью. Рихард лежал в постели, уставившись в потолок, но видел не его, а внутреннюю сторону своих век, на которую проецировались карты, схемы склада и пустые, безликие маски «Теней».
Завтрашний спектакль был отрепетирован до мелочей, но именно это и не давало покоя. В идеальном плане всегда таится главный изъян — его идеальность.

Он встал. Оделся не в парадный китель, а в потертые штаны и простую гимнастерку, пахнущую дымом и порохом. Без погон. В полумраке он был не оберст-лейтенантом, а просто человеком, которого ждало утро, полное смерти.

Он не думал, куда идет. Ноги сами понесли его через спящий плац, мимо часовых, щелкавших каблуками, но не решавшихся окликнуть знакомую в темноте фигуру. Он шел на запах. Слабый, едва уловимый аромат оружейного масла, который, как путеводная нить, вел его в полутемную казарму, где в ночную смену чистили оружие.

Келлер сил на единственном табурете посреди пустого помещения, под тусклой лампочкой, вкрученной в патрон от крупнокалиберного пулемета. Перед ним на разостланной ветоши были разложены детали MP-40. Он не чистил его — он совершал ритуал. Его старые, кривые пальцы с привычной, почти священной точностью водили ветошью по каждой детали, счищая несуществующую пыль, втирая масло в каждую щель. Его лицо было неподвижно и спокойно, как у монаха за молитвой.

Рихард остановился в дверях, но Келлер, не поворачивая головы, кивком указал на ящик из-под патронов рядом. Приглашение.

Рихард подошел, сел. Не сказав ни слова, он протянул руку. Келлер молча передал ему второй пистолет-пулемет и чистую ветошь.

И началось. Они не говорили. Тишину нарушали лишь металлические, отточенные звуки: щелчок отсоединенного магазина, скрежет затворной рамы, шуршание ветоши, мягкий стук деталей, укладываемых на место. Это был древний, доведенный до автоматизма танец солдата, готовящего свое орудие к бою. Танец, который они танцевали вместе еще в окопах под Верденом.

Рихард чувствовал, как суетливый вихрь мыслей в его голове постепенно утихал, сменяясь ритмичной, медитативной ясностью. В этом механическом действии был покой, которого он не мог найти в кабинете с коньяком или в постели с Ильзой. Здесь не нужно было думать, нужно было делать. Было только металл, масло и твои руки.

— Не спится, герр оберст-лейтенант? — голос Келлера прозвучал негромко, не нарушая тишины, а вплетаясь в нее.

Рихард несколько секунд смотрел на блестящую пружину затворной задержки у себя в пальцах.

— Сны плохие, — наконец выдавил он, и это была чистая правда. Не кошмары, а ощущение падения в пропасть, от которого он просыпался с холодным потом на спине.

Келлер кивнул, проводя большим пальцем по зеркальному блеску ствола своего MP-40.

— Значит, проснулись. Это уже хорошо. Хуже, когда спишь наяву. Тогда и ошибаешься.

Он собрал свой автомат. Быстро, ловко, с глухими, уверенными щелчками. Звук сборки оружия был похож на заклинание, на оберег.

— Завтра... — начал Рихард и запнулся. Что он хотел сказать? «Завтра все может пойти наперекосяк»? «Мы можем умереть»? Это было бы оскорблением для старого солдата.

— Завтра будет очередной день, — перехватил Келлер, вставая и вешая собранный пистолет-пулемет на стойку. — А мы — солдаты. Наше дело — выполнять приказ. Остальное — не наши заботы.

Он посмотрел на Рихарда, и в его выцветших глазах не было ни подобострастия, ни отчаяния. Была лишь простая, неумолимая ясность. Он не говорил «все будет хорошо». Он говорил: «Мы сделаем то, что должны. Каков бы ни был результат».

Рихард собрал свое оружие. Последний щелчок прозвучал финально. Он встал, чувствуя странную, холодную уверенность, сменившую ночную тревогу. Он не был больше один на один со своими призраками. Рядом был каменный, незыблемый утес, против которого разбивались все страхи.

— До утра, Отто.

— До утра, герр оберст-лейтенант.

Рихард вышел из казармы. Предрассветный ветер ударил ему в лицо, но теперь он чувствовал его свежесть, а не колючий холод. Он шел назад к резиденции, и сон больше не манил его. Была только ясность. Ясность и тишина. Та самая тишина, что царит между выстрелами.