Тень От Огня

ГЛАВА 23. ЧЕРНЫЙ БАНКЕТ.

Воздух в столовой генерала Бруннера был густым и сладким, как разлагающаяся плоть, залитая дорогим парфюмом. Рихард сидел с прямой спиной, его мундир — последние доспехи в этой битве, которую он уже проигрывал, еще не начав.

Напротив, рядом с разбухшим от чужого величия Бруннером, сидел Призрак. Герр Дорн. Его костюм, темный и безупречный, казался траурным фраком. Он не прикасался к еде. Его длинные, бледные пальцы медленно вращали ножку бокала, и Рихарду чудился тихий скрежет — звук точильного камня, готовящего лезвие гильотины. Этот человек был из аппарата Гиммлера. Не гестаповский громила, а кабинетный хирург из СД, чьим скальпелем были параграфы и протоколы. Его присутствие означало, что берлинский интерес перешел из стадии любопытства в стадию хирургического вмешательства.

Итак, палач прибыл лично, — промелькнуло у него в голове. Не ограничились бумажной резней.

— Ну что, Бернард, — Бруннер разломил рулетку, и хруст кости прозвучал как выстрел. — Поделитесь с герром Дорном секретом ваших успехов. Ваш отчет... был скуп. Особенно о роли фрау фон Хаггер. — Он произнес ее имя с нарочитой небрежностью, но его порыжевшие глазки-буравчики впились в Рихарда. — Говорят, она ваш личный оракул? Или нечто... большее?

Слова, жирные и липкие, повисли в воздухе. Рихард отпил ледяной воды, чувствуя, как она обжигает горло, словно кислота. Он поставил бокал. Тихий звон прозвучал для него набатом.

— Фрау фон Хаггер — профессионал, господин генерал, — его собственный голос донесся будто со стороны, ровный и отчеканенный. — Ее источники там, где бессильны официальные каналы. В грязной войне я использую грязные инструменты. Это не вопрос предпочтений. Это — тактическая гигиена.

Он повернулся к Дорну, встретив его взгляд. Глаза чиновника были пусты, как стекла очков у мертвеца. В них не было ни любопытства, ни ненависти — лишь холодная констатация бракованной детали.

— Полагаю, в Берлине понимают, что оккупация — это не только патрули и приказы. Это инфекция, которая лечится ядом. Фрау фон Хаггер — мой специфический антидот.

Дорн медленно поставил бокал. Звук был тише, чем у Рихарда, но бесконечно тяжелее.

— Гигиена... — слово прозвучало как приговор. — Интересно, герр оберст-лейтенант, где заканчивается стерилизация и начинается расчленение трупа? — Он слегка склонил голову. — Вы создали частный инкубатор для сомнительных связей. Вы позволили журналистке с берлинским шлейфом копаться в оперативных делах. Где грань между санитаром и... могильщиком?

Внутри Рихарда все сжалось в ледяной ком. Это был не вопрос. Это было вскрытие. Он видел, как побелел даже Бруннер. Генерал поперхнулся, пытаясь вставить свое слово.

— Герр Дорн, ну что вы... На фронте порой приходится пачкать руки!

— На фронте действует Устав, господин генерал, — мягко, как удав, задушил его Дорн. Его глаза не отрывались от Рихарда. — А Устав не предусматривает должности «личного инфекциониста». Позвольте спросить прямо: вы доверяете ей? И готовы ли вы своей карьерой, своей свободой, своей жизнью ответить за каждый ее шаг? За каждую... вашу близость?

Тишина стала физической, давящей на барабанные перепонки. Рихард почувствовал на языке солоноватый привкус — он до крови прикусил щеку. Они знают. Не все. Но достаточно. Им не нужны доказательства. Им нужна уверенность.

Он медленно вытер губы льняной салфеткой, смывая с себя привкус этого черного банкета.

— Я солдат, герр Дорн, — его голос обрел новую, смертельную твердость. — Я отвечаю за результат. Результат — это «Тени Сталинграда», которые десятилетиями водили за нос всю вашу берлинскую машину, уничтожены под моим командованием. Пока ваши клерки, — он ударил по этому слову, видя, как вздрогнул Бруннер, — перекладывают бумаги, я делаю дело. Или в Берлине решили, что победы вредны для здоровья Рейха?

Он повернулся к Бруннеру, в последний раз апеллируя к призраку солдатской чести, который, как он знал, давно умер в этом человеке.

— Генерал, вы сами видели... Пока мы хороним своих, они считают чужие грехи!

Бруннер заерзал, его лицо пылало. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, на тень былой порядочности.

— Герр Дорн, он же... он не предатель! Он воюет!

Дорн оставался неподвижным. Затем, с леденящей театральностью, он поднял с колен тонкую папку из черной кожи и положил ее на стол. Звук был тихим, но он прозвучал как удар топора палача по плахе.

— Герр оберст-лейтенант, — его голос стал шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — Вы ошибаетесь, полагая, что это дело о нарушении субординации. Речь идет о принципе власти. Вермахт должен воевать. Пропаганда — агитировать. А СД — контролировать. Вы же создали гибрид. Вы и фрау фон Хаггер действуете как частный карательный и пропагандистский аппарат. Вы доказали, что можете решать проблемы быстрее и эффективнее, чем наши утвержденные процедуры. Вы не просто нарушаете правила. Вы демонстрируете, что правила не нужны. И это — ересь. Система не может допустить, чтобы вирус эффективности, неподконтрольный ей, начал тиражироваться.— Шульце был мясом. Его утилизировали. Вы... вы сбой. Ошибка в коде. И ваша журналистка — вирус, который этот сбой распространяет.

Он откинулся, и его фигура показалась Рихарду вдруг бесконечно огромной, вобравшей в себя всю тупую, безликую мощь государства.